Анна стояла у плиты, варила овсяную кашу. Не потому, что хотела есть: это был ритуал, утверждавший привычный порядок вещей. Пар густыми клубами поднимался от кастрюльки и растворялся под белым потолком кухни, а она смотрела на него невидящим, остекленевшим взглядом, будто пыталась разглядеть в этих бесплотных клубах очертания своей жизни.
Сегодня — их годовщина. Семнадцать лет. Не круглая дата, не праздник с фанфарами и шампанским, а так, веха, отмеченная в календаре по привычке, как отметка о ежегодной поверке счетчиков.
Дверь в кухню открылась с резким, дребезжащим скрипом двери, которую вот уже пятый год обещали починить. Сергей, её муж, уже одетый в идеально сидящий дорогой костюм цвета мокрого асфальта, на ходу застегивал запонки. Тонкие, платиновые, с крошечными черными ониксами — подарок на прошлое Рождество. От кого, она теперь догадывалась. Его взгляд оценивающе скользнул по её старому, когда-то мягкому и пушистому, а ныне потертому халату, задержался на неубранных волосах, собранных в небрежный пучок, и в уголках его губ появилась знакомая, едва заметная усмешка — смесь брезгливости и снисходительного превосходства.
– Не забывай, вечером банкет в «Метрополе». Ровно в шесть. Не опаздывай. Одевайся… — он сделал театральную паузу, подбирая слово, целясь, — презентабельно. Будут важные люди. Партнеры из Женевы.
– Я всегда одеваюсь прилично, — тихо, почти шёпотом, ответила Анна, не отрывая взгляда от каши, которую она механически помешивала деревянной ложкой.
– Прилично — мало, Анна, — отрезал он, словно отрубая ненужную ветку. Он подошел к кофеварке, его движения были точными и энергичными, полными целеустремленности, которой так не хватало ей. — Надень то синее платье от Версаче. Или чёрное, с открытой спиной. Только не свои бесформенные мешки цвета хаки. Ты в них выглядишь, как мешок с картошкой.
– Синее платье мне мало, Сергей, — сказала она, наконец подняв на него глаза и глядя прямо в его спину, в идеальные стрелки на пиджаке, который она вчера вечером отвезла в химчистку. — Я говорила тебе.
– Похудей тогда, — бросил он через плечо, наливая в дорогую фарфоровую чашку густой черный кофе. Аромат горького миндаля заполнил кухню, перебивая запах овсянки. — В твоём возрасте нельзя запускать себя. Это вопрос дисциплины. Виктория, например, каждый день в шесть утра в спортзале работает. В свои годы выглядит просто великолепно. Больше двадцати пяти никто ей не даёт.
Имя Виктории в этом доме было символом всего, чего Анна не имела: молодости, энергии, безупречного внешнего вида, карьерных амбиций. Анна почувствовала, как что-то холодное и тяжелое сжимается у неё под сердцем, в самой глубине, где прятались все её старые, незаживающие раны. Она молча, с привычным, отработанным движением, поставила перед ним на стол тарелку с дымящейся кашей. Рядом — маленькую пиалу с мёдом и ломтики свежего яблока. Ещё один ритуал.
– Не буду, — он отодвинул тарелку так резко, что мёд едва не расплескался. — С Викой совещание через полчаса. У нас горят сроки по швейцарскому контракту. Кстати, Костя звонил?
– Вчера вечером. У него началась сессия, не сможет приехать на выходные.
– Наш сын всегда «не может», когда дело касается семьи, — хмуро проворчал Сергей, залпом допивая кофе. — Вечные учёбы, проекты. Ты его избаловала, Анна. Сделала из него маменькиного сынка.
– Он взрослый человек, у него своя жизнь, — попыталась она возразить, но голос её дрогнул. Костя был её последним оплотом, её тихой гаванью в этом бушующем море одиночества.
– Его жизнь — это учёба. А наша с тобой жизнь… — он поставил чашку в раковину с таким звоном, что она едва не треснула, и обернулся. — Сегодня получит новое направление. Будь готова.
Он ушел, не поцеловав её, не сказав «спасибо», не бросив на прощание ни одного ласкового слова. Хлопнула входная дверь. Звук этот отозвался в тишине квартиры глухим, окончательным ударом, словно захлопнулась крышка гроба.
Анна медленно, будто неся на плечах невидимый груз, подошла к окну. За стеклом, будто в другом измерении, жил осенний город — серый, мокрый, пронизанный сыростью. Дождь только что кончился, и крыши многоэтажек блестели, как мокрый сланец, а в лужах на асфальте отражалось свинцовое, безнадёжное небо. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
Перед её внутренним взором всплыло другое утро. Тоже осеннее, но такое яркое, такое полное надежд. Они стояли у окна в её старой квартире, в день свадьбы. Она — в лёгком платье, которое сшила сама, он — в недорогом, но таком элегантном костюме. Сергей тогда говорил ей на ухо что-то смешное и нежное, от чего она заливалась счастливым, беззаботным смехом и прижималась к его груди, чувствуя биение его сердца в такт своему. Он обещал ей весь мир. Он говорил, что её улыбка — его главное сокровище. Куда ушёл тот человек? Тот молодой, влюблённый, с горящими глазами мужчина? И куда ушла она сама, та девушка в лёгком платье, с чертежами под мышкой и верой в то, что любовь и архитектура перевернут мир?
Её размышления прервал резкий, настойчивый звонок в дверь. Анна вздрогнула, оторвавшись от стекла. На лбу осталось влажное пятно. Никто не должен был прийти. Сердце заколотилось с немой тревогой. Подойдя к двери, она на цыпочках заглянула в глазок.
На площадке стояла незнакомая женщина. Элегантная, высокая, в безупречном пальто цвета беж из кашемира, с тонким кожаным ремнём. На ногах — лаковые туфли-лодочки на высоченном каблуке, которые, казалось, и не касались грязного пола подъезда. В руках — дорогая кожаная сумка. Анна на мгновение застыла, рассматривая её. У женщины было холодное, красивое лицо с идеально нанесенным макияжем, подчёркивающим скулы и полные, поджатые губы. Она выглядела так, будто только что сошла со страниц глянцевого журнала.
Анна, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, медленно открыла дверь.
– Анна — гостья улыбнулась. Улыбка была вежливой, отточенной, но совершенно безжизненной, не достигающей глаз. Её взгляд, быстрый и пронзительный, скользнул по Анне, по её старому халату, задержался на стоптанных тапочках, затем заглянул в приоткрытую дверь в гостиную, оценивая обстановку, мебель, отсутствие порядка. — Меня зовут Виктория. Можно на пару минут?
Голос был ровным, спокойным, но в нём слышалась сталь. Анна молча отступила, пропуская её внутрь.
Виктория прошла в гостиную, её взгляд продолжал сканировать пространство: добротная, но устаревшая мебель, фотографии на стенах, занавески, которые Анна когда-то с такой любовью выбирала, чтобы сделать дом уютнее. Теперь они казались ей просто старыми и безвкусными.
– Я пришла поговорить о Сергее, — сказала Виктория прямо, без предисловий, садясь в кресло у камина — любимое кресло Сергея. Она села так естественно и уверенно, будто делала это тысячу раз. Будто она уже была здесь хозяйкой. — Мы с Сергеем вместе уже год.
Воздух выходил из лёгких Анны беззвучным свистом. Мир не поплыл, не потемнел, не закружился. Наоборот, он стал кристально чёток, пронзительно ясен. Каждая деталь в комнате будто выжглась на её сетчатке: пылинка, танцующая в луче света, падающем из окна, трещинка на вазоне с фикусом, нервная дрожь в собственных пальцах, вцепившихся в спинку стула. Она не упала в обморок, не закричала. Она просто стояла, держась за дерево так, что суставы её пальцев побелели. Внутри не было ни злости, ни ярости, ни даже боли в привычном понимании. Было ледяное, пронизывающее до костей одиночество. Оно было здесь всегда, все эти семнадцать лет, оно копилось в углах, пряталось в шкафах, шептало ей по ночам. Она просто не хотела его слышать. Теперь оно вышло на свет, обнажённое и окончательное.
– Я не понимаю, — тихо сказала она. Это была не просьба о пояснении, а констатация того, что её мозг отказывался обрабатывать информацию.
– Всё очень понятно, — Виктория достала из сумочки пачку тонких сигарет, затем, словно вспомнив, где находится, с лёгкой усмешкой убрала обратно. — Он давно не любит тебя. Ты его привычка. Его удобный, предсказуемый быт. Он остаётся с тобой из жалости, Анна. И из-за сына, конечно.
– Кости… — выдохнула Анна, и это имя стало в её устах молитвой и проклятием одновременно.
– Да, ваш сын. Сергей не хочет его травмировать. Считает, что Костя ещё не совсем взрослый. Но это не может длиться вечно. Он хочет начать новую жизнь. Ясную, яркую, а главное, со мной.
Анна смотрела на эту женщину — ухоженную, уверенную в своём праве перекраивать чужие судьбы, с маникюром, который никогда не знал мытья посуды, чистки овощей или возни со стиральной машиной. И в этот момент она не чувствовала к ней ни злости, ни ненависти. Лишь странную, почти клиническую отстранённость. И ледяное одиночество, которое теперь стало абсолютным.
– Зачем ты мне это говоришь? — спросила Анна, и её собственный голос показался ей чужим, ровным и глухим, доносящимся из-под толщи воды.
– Чтобы ты поняла. Чтобы ты не цеплялась за иллюзии и не питала надежд. Чтобы ты не устраивала сцен. Сегодня на вашей годовщине он объявит всем о нашем решении. О нашем отъезде. Мы уезжаем в Милан через неделю. У Сергея там открывается филиал.
Виктория встала. Её взгляд, скользнув по комнате, с лёгкой брезгливостью задержался на вазе с искусственными цветами на комоде — Анна когда-то любила живые, но Сергей говорил, что от них мусор и аллергия.
– Советую не устраивать скандал. Сохрани остатки достоинства.
Она вышла из гостиной и направилась к выходу. Дверь закрылась за ней с тихим, но оглушительным щелчком замка.
Анна осталась одна посреди гостиной. Тишина снова наполнила квартиру. Она звенела. Звенела, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она подошла к большой семейной фотографии на стене в резной деревянной раме. Они с Сергеем, молодые, улыбающиеся, а между ними — маленький Костя, лет пяти, с размазанным по щеке шоколадным пломбиром. Они все трое смотрели в объектив с такими сияющими, счастливыми лицами. Всё это оказывается, было ложью. Не обязательно в моменте, но в перспективе. В том, что должно было случиться дальше.
Внезапно её взгляд, блуждающий по комнате в поисках точки опоры, наткнулся на большую картонную коробку, скрытую в глубине антресолей в прихожей. Она давно забыла о её существовании. Нечто, отложенное «на потом». Она принесла невысокую стремянку, с трудом сняла коробку. Пыль столбом поднялась в воздух, заставив её чихнуть.
В коробке лежало её прошлое. То, что осталось от той, другой Анны. Платья, которые она носила до замужества и в первые годы после: яркие, смелые, с необычным кроем, не как те практичные, удобные и «приличные» вещи, что висели теперь в шкафу. Папка с дипломами и сертификатами. Диплом с отличием Московского архитектурного института. Сертификаты с международных конкурсов. Она была перспективным, подающим надежды архитектором. Её работы отмечали мэтры. А потом родился Костя, потом дом, Сергей с его растущей карьерой, требовавший идеального, безупречного фона в лице жены, которая не работает, всегда хорошо выглядит, поддерживает уют и не задаёт лишних вопросов… Она отложила свои чертежи, свои амбиции, свои планы в «долгий ящик». Ящик оказался настолько долгим, что она сама забыла, что когда-то хранилось внутри.
Женщина достала одно платье — тёмно-синее, из тяжёлого, струящегося шёлка, простого, но безупречного кроя, без единой лишней детали. Она купила его на первую свою серьёзную зарплату в успешной проектной мастерской. Оно стоило тогда целое состояние, но она не могла устоять. Оно было символом её самостоятельности, её таланта, её будущего. Она прижала его к лицу, но запах прошлого — духов, надежд, молодости — давно выветрился, уступив место запаху нафталина и пыли.
Она сняла халат и надела платье. Оно село на ней, как влитое, будто ждало этого момента все семнадцать лет.
И тут что-то в ней щёлкнуло. Тот лёд, что сковал её изнутри с приходом Виктории, начал с треском ломаться, сменяясь жаром. Не жаром ярости или мести, а жаром спокойной, холодной решимости. Она не позволит ему выбросить её, как старый, отслуживший своё хлам. Не позволит этой женщине смотреть на неё сверху вниз, как на неудачницу. Не позволит себе быть униженной на его празднике жизни.
Она пошла в спальню, к своему скромному комоду, который стоял в тени его огромного гардероба. В самом дальнем углу нижнего ящика, под стопкой аккуратно сложенного белья, лежал плотный конверт. В нём — деньги. Её деньги. Она откладывала их много лет, понемногу, с продуктов, экономя на кофе с подругами которые постепенно от неё отвернулись, на новой косметике, на книгах. Она копила на «чёрный день». На день, когда случится что-то непоправимое. Похоже, этот день настал.
Она взяла телефон, руки её не дрожали. Она нашла в контактах номер, который не набирала года три. Максим, старый друг, однокурсник, талантливый архитектор, который ещё на втором курсе звал её в свою команду. Он давно основал своё успешное бюро «Модерн» и пару раз за кружкой пива вскользь упоминал, что место для неё всегда найдётся.
– Алло, Максим? Это Аня. Помнишь своё предложение? Оно ещё в силе? — её голос прозвучал твёрдо и чётко.
Голос в трубке звучал удивлённо, но без колебаний, радостно.
– Аня, неужели это ты? Конечно, помню! Ты же знаешь, мы всегда тебя ждали. Как раз место ведущего архитектора в проекте «Северная долина» никем не занято. Работа сложная, клиент капризный, но ты справишься. Я уверен.
– Хорошо, — сказала она, глядя на своё отражение в тёмном экране телевизора. Силуэт в тёмном платье казался ей чужим и знакомым одновременно. — Я согласна. Но мне нужен аванс, прямо сегодня. И помощь с одним мероприятием.
– Аванс выплатить сегодня? — Максим немного замолкает, но точно не от недоверия. — Проблем не вижу. У нас как раз по тому проекту поступил первый транш. Сколько нужно?
Она назвала сумму. Сумму, которая была ей нужна, чтобы купить себе не вещь, а свободу. Свободу на один вечер. Свободу выбора.
– И, Максим, пришли кого-нибудь помочь. Мне нужно… преобразиться. Полностью, от макушки до пят. Чтобы никто не узнал.
– Понимаю с полуслова, — без лишних вопросов ответил Максим. — Через час у тебя будет наш курьер с деньгами и лучший стилист из нашего рекламного отдела. Её зовут Ирина. Дай ей волю, она творит чудеса.
Потом Анна набрала номер сына. Это был самый трудный звонок. Её пальцы дрожали, когда она нажимала кнопки, и она на миг почувствовала себя той слабой, неуверенной женщиной у плиты.
– Алло, Костя? Сынок, мне нужно тебе кое-что сказать. Только, пожалуйста, не перебивай.
– Мам, что-то случилось? — мгновенно насторожился Костя, и в его голосе она услышала ту самую защитную нотку, которая всегда появлялась, когда он чувствовал, что матери грозит опасность.
Она рассказала ему всё. Без прикрас, без слёз, чётко и сухо, как читала бы протокол. О Виктории и её визите. О предстоящем объявлении на банкете. О своём решении не ползать и не умолять, а дать отпор. Сначала на том конце провода воцарилось шокованное молчание. Она даже услышала, как он затаил дыхание.
– Ты уверена, мам? — наконец проговорил Костя, и в его голосе была не только боль, но и гнев. Сдерживаемый, кипящий. — Может, это какая-то ошибка? Может, эта стерва всё выдумала?
– Нет ошибки, сынок. Я всё видела. Всё слышала. Я не могу больше. Я не хочу.
– Этот, прости, урод… — срывается у Кости, и она слышит, как он с силой бьёт кулаком стену. — Я всегда знал, что он к тебе плохо относится! Все эти его подколки, его взгляды! Я ненавидел, как он с тобой разговаривает! Но чтобы так… чтобы привести эту… Мам, ты делаешь всё правильно. Я с тобой. На сто процентов. Ты только позвони, если что. Я могу сорваться и приехать. На первый поезд сяду.
– Нет, ты учись. Это самое важное. А я сегодня сделаю то, что должна была сделать давно. Очень давно.
Через час раздался звонок домофона. На пороге стояла молодая, улыбчивая девушка с огромным профессиональным портфелем и несколькими сумками на колёсиках. За ней стоял сурового вида молодой человек в чёрном, который вручил Анне плотный конверт и молча удалился.
– Я Ирина. Максим прислал. Вы – Анна? — девушка с порога окинула её взглядом, но в нём не было оценки Виктории. Был профессиональный, заинтересованный блеск охотника, нашедшего редкий и прекрасный трофей. — О, я вижу потенциал. Очень много потенциала. Максим не обманул.
Ирина принесла с собой не просто косметичку. Она привезла целый арсенал красоты и преображения. Пока Анна принимала душ, смывая с себя липкий налет старой жизни, Ирина развешивала на дверцах шкафа платья, костюмы, блузки. Все — дорогие, от известных брендов, с бирками.
– Максим дал карт-бланш. Сказал: «Сделай из нашей новой звезды богиню. Деньги не считай». Это я и сделаю. Доверься мне.
Анна, закутанная в мягкое махровое полотенце, смотрела на себя в зеркало в ванной. Она видела следы лет, усталости, тысяч дней, прожитых с тихой тревогой в сердце. Морщинки у глаз, чуть потускневшую кожу, печаль в уголках губ.
– Не знаю, получится ли… Я уже не та.
– Получится, — уверенно парировала Ирина, расчесывая её мокрые волосы. — Главное – желание. А у тебя в глазах я его вижу. Ты похожа на спящего льва, который только что проснулся и очень голоден. Моя задача — помочь тебе поймать свою добычу.
И они начали. Ирина работала не просто стилистом, а волшебницей, скульптором, психологом. Ножницы в её руках выстригали новую форму, возвращая объём и жизнь когда-то просто длинным и безликим волосам. Щётки, спонжи, кисточки — и на лице Анны проступали не просто нанесённые тени и румяна, а её собственные, но забытые черты: разрез глаз стал выразительнее, скулы — рельефнее, губы — чувственнее. Макияж был лёгким, почти невесомым, но он преобразил её, выявив скрытую под маской усталости и равнодушия красоту.
Потом наступила очередь платья. Ирина привезла несколько вариантов, но, увидев то самое синее шёлковое, которое Анна так примеряла ранее, замерла с другим платьем в руках.
– А его мы оставим. Это платье с историей, с душой. Все эти новомодные штуки — ерунда.
Платье сидело на ней идеально. Оно не просто сидело по фигуре — оно сидело по судьбе. Оно было куплено для другой, несостоявшейся жизни, и вот эта жизнь наконец-то настала. Ирина добавила тонкий кожаный пояс, подобрав туфли и маленький клатч из той же кожи. Она не стала надевать на Анну много украшений, только небольшие серьги-гвоздики с сапфирами, которые странным образом совпали по цвету с платьем.
Ирина отступила на шаг, чтобы посмотреть на результат. И на её глазах, привыкшим к профессиональным победам, выступили настоящие, немые слёзы.
– Боже, Анечка, посмотри на себя. Просто посмотри.
Анна повернулась к большому зеркалу в прихожей, перед которым она всегда пробегала мимо, поправляя волосы на скорую руку. И замерла.
Перед ней стояла незнакомая женщина. Сильная, спокойная, невероятно красивая. С прямой спиной, высоко поднятой головой и глазами, в которых горел огонь не ярости, а спокойной, неотвратимой силы. Это была она. Та, кем она должна была быть все эти годы. Не тень мужа, не приложение к его карьере, а самодостаточная, яркая личность.
– Это я? — тихо, с недоверием прошептала она, поворачиваясь перед зеркалом.
– Это ты, — улыбнулась Ирина, вытирая слезу. — Просто ты сама себя забыла. А теперь вспомнила. И, кажется, уже не забудешь.
Ирина ушла, оставив Анну одну в тихой, но уже не давящей квартире. До вечера оставалось ещё несколько часов. Анна не осталась одна со своими мыслями. Она села за старый компьютер, который использовала только для просмотра рецептов, сериалов и видео с котиками. Она зашла на сайт архитектурного бюро Максима, нашла проект «Северная долина» и погрузилась в изучение. Это был сложный, амбициозный проект жилого комплекса на территории бывшей промзоны. Экология, современные материалы, сложная планировка. И по мере чтения, по мере изучения чертежей, что-то давно забытое зашевелилось в её душе. Проект зажёг её изнутри.
Затем она нашла контакты адвоката, рекомендацию которому дал Максим. Разговор был коротким и деловым. Она чётко, без эмоций, диктовала свои условия: развод, раздел имущества, квартира была куплена на общие деньги, но большая часть вложений была от Сергея, алименты ей не нужны. Она просила только справедливого раздела и быстрого оформления. Адвокат, женщина с низким, уверенным голосом, пообещала подготовить все документы к утру.
И вот наступил вечер. Она стояла перед зеркалом в прихожей, полностью готовая. В её маленькой элегантной сумочке лежал конверт с деньгами, ключи от квартиры и распечатанное заявление на развод, которое ей уже прислали на почту. Она смотрела на своё отражение и не видела в нём ни капли страха, ни тени сомнения. Только холодную решимость. Она была готова к битве. И впервые за долгие годы она знала, что победит.
Она вызвала такси. Не привычную «эконом» службу, а машину бизнес-класса. Дорога до ресторана кажется ей одновременно бесконечно долгой и промелькнувшей за одно мгновение. Она не думала о том, что её ждёт. Она не репетировала слова. Она просто знала, что будет делать. Каждое её движение, каждый взгляд, каждая интонация были отточены тем внутренним преображением, что случилось с ней за этот день.
Такси остановилось у освещённого подъезда «Метрополя». Швейцар в ливрее открыл ей дверь. Его взгляд, привыкший к богатым и знаменитым гостям, на мгновение задержался на ней с нескрываемым одобрением и даже любопытством. Она прошла внутрь, чувствуя, как её сердце бьётся ровно и громко, как барабанная дробь перед началом парада. Это не был страх. Это было предвкушение. Предвкушение собственного возрождения.
Золотой зал ресторана «Метрополь» сиял и переливался, как драгоценная шкатулка. Хрустальные подвески огромных люстр дробили свет на тысячи радужных зайчиков, которые играли на стенах, покрытых шелком, и на лицах гостей. Воздух был густым и сладким от смеси дорогих духов, аромата выдержанного коньяка и дорогого табака, который курили в специально отведённой зоне. Сергей стоял у массивной дубовой стойки бара, слегка покачивая в руке бокал с золотистым виски. Он был в прекрасном, приподнятом настроении, чувствуя себя хозяином не только вечера, но и собственной судьбы. Рядом с ним, как тень, как его прекрасное отражение, сияла Виктория. В облегающем чёрном платье, с оголёнными плечами, она выглядела безупречно. Её рука лежала на его рукаве, и этот жест был не просто нежностью — он был заявлением о праве собственности, произнесённым без слов.
Гости — их общие, вернее, теперь уже бывшие общие друзья, коллеги Сергея по бизнесу, несколько влиятельных партнёров — были веселы, оживлены, смеялись громкими, немного фальшивыми смешками. Все в зале знали или догадывались, что сегодняшний вечер — не просто празднование годовщины. Все ждали объявления.
– Ну что, дорогой, готов к твоей новой жизни? — тихо, почти по-кошачьи мурлыкая, спросила Виктория, поднося к его уху свой бокал с игристым шампанским.
– Более чем, — ухмыльнулся он, глядя на неё с вожделением и гордостью. — Старая, знаешь ли, застоялась, как болото. Пахнет тиной и затхлостью. Пора сменить декорации. На что-то свежее, яркое, модное, европейское.
– А она? Ты уверен, что не устроит сцену? Не опозорит тебя в последний момент? — в её голосе прозвучала лёгкая, но заметная тревога.
– Анна? — Сергей фыркнул, отхлебнув виски. — Она и слова поперёк не скажет. Она же тихоня. Она — воплощение домашнего очага. Скучного, предсказуемого, но такого чертовски удобного. Она растворится, как сахар в чае. Ни звука, ни всплеска. Она исчезнет, и никто даже не заметит.
Он поднял бокал. Его помощник, стоявший поодаль, ловко и звонко стукнул ножом о хрустальный бокал. Наступала торжественная тишина. Все взоры обратились к Сергею.
– Друзья, коллеги! — начал он, его голос, немного хмельной, гулко разносился по залу. — Сердечно благодарю вас всех, что нашли время прийти и разделить с нами этот… знаковый день. Семнадцать лет… Долгий срок. Целая эпоха.
Он обвёл взглядом зал, его взгляд задержался на Виктории, и он улыбнулся ей особой, интимной улыбкой, которую все тут же заметили и правильно истолковали.
– Но жизнь, она ведь не стоит на месте. Она течёт, меняется, требует от нас смелости идти в ногу со временем. И мы должны иметь смелость меняться вместе с ней. Открывать новые главы. Сегодня я хочу официально начать такую новую главу.
Он сделал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, чувствуя себя режиссёром, который вот-вот опустит руку и даст старт грандиозному представлению. Кто-то из гостей многозначительно переглянулся. Кто-то одобрительно кивал.
– Иногда отношения, какими бы долгими они ни были, изживают себя. Они становятся формальностью. Балластом, который тянет на дно, не давая расправить крылья. И тогда нужно найти в себе силы отпустить прошлое, каким бы дорогим оно ни было, чтобы дать дорогу будущему. Будущему, полному красок, страсти и вдохновения.
Он сделал большой глоток виски. Его тон, всегда уверенный, стал слегка снисходительным, язвительным, будто он делился с собравшимися некой пикантной, слегка пошловатой тайной.
– Моя жена… Анна… она, безусловно, замечательная женщина. Преданная, заботливая. Но, знаете, в жизни есть женщины для жизни, а есть женщины… для вдохновения. Для полёта. Анна – это мой уютный дом, мои выглаженные рубашки, моя горячая еда на столе…
Он рассмеялся, одиноким, громким смехом, и несколько гостей, пойманные врасплох, неуверенно, как плохо сыгранный оркестр, подхватили этот смешок. Виктория кокетливо, словно стыдясь, ударила его по руке.
– Ну, Серёж, перестань! — сказала она, но в её глазах читалось удовольствие.
– Что? Это же правда! — он повернулся к гостям, его голос стал громче, нарочито грубым, похабным. Он решил сыграть в «своего парня», который может позволить себе откровенность на грани фола. — Она – воплощение домашнего очага. Скучного, предсказуемого, но такого удобного.
— Как можно так про человека, которого любил? — не выдержал один из гостей. — Просто убожество.
— Убожество дома осталось, трусы мои гладит.
Он произнёс эту грязную, унизительную фразу с громким, похабным хохотом. Но смех замер на его губах, не встретив поддержки. В зале воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Гости отводили глаза, кто-то кашлял, кто-то смотрел в свой бокал с видом глубочайшего смущения и неловкости. Даже самые лояльные партнёры смотрели на него с укором. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая, громкая, как неприличный запах, унизительная не только для Анны, но и для всех присутствующих, вынужденных быть свидетелями этого низкого падения. Даже Виктория застыла с застывшей, восковой улыбкой, чувствуя, что он перешёл все допустимые границы и превратил потенциальный триумф в фарс.
И в этот момент, точно по сигналу невидимого режиссёра, тяжёлые дубовые двери в торце зала, ведущие в фойе, бесшумно, но величественно распахнулись.
На пороге стояла Анна.
Но это была не та Анна, которую они все знали. Не женщина в стоптанных тапочках и выцветшем, бесформенном платье. Это была совершенно другая женщина.
Она была в том самом тёмно-синем шёлковом платье, которое падало мягкими, пластичными складками, подчёркивая её внезапно выпрямившуюся, гордую осанку. Волосы, всегда собранные в небрежный пучок, теперь были уложены в элегантную, но современную причёску, открывающую длинную, стройную шею. Макияж был лёгким, почти невидимым, но он делал её глаза — глаза, в которых не было и тени былой неуверенности или страха, только спокойная, ледяная, всевидящая ясность, — главным акцентом её лица. В руках у неё была не потрёпанная сумка из кожзама, а маленькая, но безупречно скроенная сумочка-клатч из тёмной, матовой кожи. Она сняла своё старое пальто в гардеробе, и под ним оказалась эта новая, преображённая, царственная женщина.
Она не сделала ни шага вперёд, а просто стояла на пороге, и её взгляд, медленный, тяжёлый, властный, скользил по залу, как луч прожектора, пока не остановился на Сергее. На его побледневшем, искажённом гримасой изумления лице.
Весь зал замер. Музыка, игравшая где-то на заднем плане, умолкла. Слышно было, как на кухне звякает посуда. Все смотрели на неё. Смотрели на него. Смотрели на Викторию, которая побледнела ещё сильнее и сжала свой бокал с шампанским так, что тонкая хрустальная ножка грозила переломиться.
Сергей стоял как громом поражённый. Его рот был приоткрыт, бокал с виски застыл в воздухе на полпути ко рту. Он смотрел на жену и не мог узнать в этой величественной, спокойной женщине с королевской осанкой ту Анну, которую он только что публично, так грязно и пошло осмеял. Он видел не «убожество», а женщину с таким достоинством, с такой внутренней силой, которую он в ней никогда не подозревал. Её молчаливый, тяжёлый взгляд был страшнее любой истерики, любого крика. Он разбивал его вдребезги.
Анна медленно, не спеша, словно у неё в распоряжении была целая вечность, прошла через зал. Гости расступались перед ней, как перед призраком, как перед высшим существом, сошедшим с небес. Её каблуки отбивали чёткий, мерный, властный стук по полированному паркету. Этот стук — ток-ток-ток — был единственным звуком в оглушительной, давящей тишине зала.
Она подошла к Сергею. Остановилась в шаге от него. Слишком близко для неформального общения, слишком далеко для интимного. Её глаза, холодные и ясные, смотрели прямо на него, без тени гнева, без искомых им слёз, только с безразличным, ледяным презрением.
– Ты пришла, — сипел Сергей, пытаясь прийти в себя, собрать рассыпавшиеся осколки своего самомнения. Его лицо залила густая краска стыда. — Мы как раз… я… мы говорили о…
– Я всё слышала, — перебила его Анна. Её голос был тихим, но он, низкий и бархатный, разносился по всему залу, достигая самого дальнего угла. Он был ровным и твёрдым, как сталь. — Каждое слово. Было очень познавательно. Узнала о себе много нового.
Она повернула голову к Виктории, которая пыталась сделать вид, что изучает узор на паркете.
– Виктория, вы, кажется, утром хотели, чтобы я сохранила достоинство. Надеюсь, у меня получается. Я ведь хорошая ученица.
Виктория молчала, не в силах выдержать её взгляд, чувствуя себя не королевой бала, а провинившейся школьницей.
Анна снова перевела глаза на Сергея.
– Ты хотел начать новую главу, дорогой? Что же, прекрасная идея, начинай. Я свою уже начала. И, должен признать, это куда увлекательнее, чем гладить твои трусы.
Она достала из клатча сложенный вчетверо лист бумаги и протянула ему. Движение её руки было отточенным и небрежным.
– Это не пафосные слова перед гостями. Это официальное уведомление. Я подала на развод. Завтра ко мне переезжает Костя. Он уже всё знает и полностью поддерживает моё решение. Наш сын, — она сделала ударение на слове «наш», — выбрал меня. Адвокат будет ждать тебя в понедельник, в десять утра. Адрес приложен.
Сергей машинально, будто во сне, взял бумагу. Он не мог оторвать от неё глаз, будто надеялся, что буквы вот-вот исчезнут.
– Анна… подожди… это какое-то недоразумение… мы можем всё обсудить, как цивилизованные люди… — он заикался, его уверенность испарилась, сменившись панической растерянностью.
– Обсуждать нечего, — она перебила его так резко и властно, как никогда не делала за все семнадцать лет брака. — Ты сделал свой выбор. Я — свой. Ты говорил о рутине. О болоте. Ты был прав. Моя рутина, моё болото закончились сегодня утром. Ровно в тот момент, когда эта особа переступила порог моего дома.
Она обвела взглядом гостей. Некоторые, поймав её взгляд, опускали глаза, другие смотрели на неё с нескрываемым уважением и даже восхищением. Она видела в их глазах не жалость, а одобрение.
– Прошу прощения, что прервала ваш праздник. Не хотела мешать. Продолжайте, убожество удаляется.
Она повернулась, чтобы уйти. Её миссия была выполнена. Но Сергей, опомнившись от шока и почувствовав укол чудовищного унижения, инстинктивно, с силой схватил её за руку выше локтя. Его лицо исказила смесь злости, паники и ненависти.
– Куда ты?! Ты думаешь, ты что, выиграла?! Ты думаешь, эти люди тебе поверят? Ты – никто! Без меня ты – нищая, одинокая старуха! Ты сдохнешь в нищете и забвении!
Анна медленно, с невероятным, ледяным достоинством, высвободила свою руку из его захвата. Её движение было настолько уверенным, что он разжал пальцы почти рефлекторно.
– Я была одинокой с тобой, Сергей. Это гораздо страшнее любой физической нищеты. А что касается денег… — она сделала небольшую, идеально выверенную паузу, давая своим словам проникнуть в сознание каждого присутствующего, — не беспокойся о моём финансовом благополучии. Сегодня днём я подписала контракт. Я возвращаюсь к работе. В архитектурное бюро «Модерн». На должность ведущего архитектора проекта «Северная долина». Мой аванс, — она снова сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — уже превышает твою месячную зарплату. Так что свои трусы, дорогой, гладь сам. Или попроси свою музу. Удачи вам.
Она повернулась и сделала первый твёрдый шаг к выходу. Но тут её голос снова прозвучал, на этот раз обращённый ко всему залу, громкий и отчеканивающий каждое слово.
– Ах, да. Я чуть не забыла. Поздравляю вас с новой главой. — Она смотрела прямо на Викторию, и в её взгляде не было злобы, лишь лёгкая, почти научная любознательность. — Наслаждайтесь друг другом. И помните, — её губы тронула едва заметная, почти невесомая, но оттого ещё более убийственная улыбка, — из «убожества», из пепла старой жизни, ещё может восстать феникс. А из принца, обещавшего весь мир… так часто получается просто лопнувший мыльный пузырь. Сомнительного содержания.
Она развернулась и ушла. Так же медленно и величественно, как и вошла, не оглянувшись ни разу. Тяжёлые дубовые двери закрылись за ней, словно занавес, опустившийся после грандиозного спектакля.
В зале на несколько секунд воцарилась абсолютная, гробовая тишина. А потом поднялся гул — сначала тихий, как растущий шум прибоя, а затем всё громче: шепот, возмущённые возгласы, сдержанные, но восхищённые реплики. Все смотрели на Сергея и Викторию. Он стоял, скомкав в руке бумагу с уведомлением о разводе, его лицо было багровым от бессильной ярости и всепоглощающего стыда. Она отворачивалась от него, её прекрасное лицо выражало брезгливость, досаду и страх — страх оказаться связанной с человеком, который только что публично самоуничтожился. Их триумф, их новая глава, началась с сокрушительного, оглушительного провала. И унижен был он, а не она. Анна ушла непобеждённой. Более того, она ушла победительницей, завоевав симпатии и уважение тех, кто минуту назад готов был пить за его благополучие.
Анна вышла на ночную улицу. Воздух был холодным, свежим, он обжигал лёгкие, но это было желанным очищением. Она подняла лицо к небу, где между рваных, быстро несущихся туч проглядывали редкие, одинокие звёзды. Она сделала глубокий, полный вдох. Воздух пах свободой. Настоящей, горьковатой, пьянящей свободой. Пахло мокрым асфальтом, приближающимся дождём и её собственным, новым, ещё не написанным будущим.
Она достала телефон, нашла номер сына и набрала его.
– Костя? Всё кончено. И всё только начинается. Я еду домой.
– Мам, я так тобой горжусь, — услышала она его голос, и в нём не было ничего, кроме любви, поддержки и гордости. — Я всегда знал, что ты сильная. Сильнее, чем сама думаешь.
– Я и сама не знала, сынок. Пока не пришлось. Спасибо тебе.
Она положила телефон в сумку и пошла по мокрому, блестящему огнями асфальту. Её шаг был твёрдым и уверенным. Позади остался позор, унижение и семнадцать лет жизни, которые теперь казались ей чужим, плохо сыгранным спектаклем.
Она зашла в пустую квартиру. Тишина здесь теперь была другой. Она не давила, не пугала. Она была тишиной покоя, тишиной после битвы, тишиной нового начала.