На улице стремительно сгущались сумерки, и редкие прохожие торопливо пересекали двор торгового центра, прижимая к себе пакеты. Наташа, уставшая после смены, проверила кассу, пересчитала выручку, и только потом, сняла фартук и направилась к выходу. Дежурный охранник кивнул ей на прощание, но она его даже не заметила — мысли были где-то далеко.
Натянув куртку, Наташа вышла на улицу. Дышалось тяжело — воздух был влажный, сырой, пахло мокрым асфальтом, сырым мусором и чем-то неуловимо гнетущим. Она машинально повернула в сторону автобусной остановки, проходя мимо мусорных контейнеров. И вдруг остановилась.
Услышала писк, едва различимый, почти потерянный в шуме ветра.
Сердце сжалось. Наташа замерла на месте. Глянула по сторонам — никого. Она снова прислушалась.
— Ей это показалось или нет?
Звук повторился, теперь чуть громче, и Наташа невольно вздрогнула. Она сделала шаг вперёд, подошла к мусорному баку и, затаив дыхание, заглянула внутрь. Среди разорванных пакетов, тряпок и обёрток торчала старая картонная коробка, с отверстиями на крышке, оттуда и доносились эти странные звуки. Её охватило странное чувство — тревога, страх и какое-то необъяснимое предчувствие одновременно.
Наташа вытащила коробку на свет, едва удерживая её на весу — она была мокрая, тяжёлая, местами покрыта грязью. Сердце грохотало в груди, ладони вспотели. Внутри у неё уже бушевал страх — животный, необъяснимый. Она торопливо разорвала скотч, отогнула мокрый полиэтилен, и в тот же миг — замерла, будто время остановилось.
Там, на грязной, влажной тряпке, лежал крошечный младенец. Совсем голенький, худенький, как воробушек. Его крошечное тельце еле шевелилось, грудка вздымалась неравномерно, дыхание было слабым. Губы синеватые, как будто он побывал на морозе. Щёчки в пятнышках, реснички слиплись от влаги, и по ним скатился тонкий ручеёк. Он не плакал — он просто дышал, как будто из последних сил.
Наташа от шока, упала на колени прямо на мокрый асфальт. На секунду ей показалось, что она сходит с ума. Но это был не сон, не кошмар. Это и правда происходило.
Малыш чуть повернул голову, и на шее она заметила крохотный лоскуток ткани, пришитый белыми нитками. Что-то вроде бирки, но грязной и почти незаметной. Тогда она ещё не придала значения этой детали — лишь машинально зафиксировала взглядом, пока прижимала ребёнка к себе и отчаянно пыталась его согреть.
— Ты живой, малыш держись, я тебе помогу, — шептала она, укутывая его шарфом, снимая с себя куртку, прижимая к груди так, будто хотела отдать ему всё тепло своего тела, своей души.
Она достала телефон, руки дрожали, пальцы скользили по экрану. Набрала скорую, но в голове уже созревало понимание: если он выживет, она не отдаст его. Ни в больницу, ни в детдом, никуда. Этот ребёнок был ей послан. Это было выше логики. Это был её путь.
И именно в тот момент, прямо среди двора, под гул ветра и жёлтый свет уличного фонаря, Наташа приняла решение, которое навсегда изменит её жизнь.
Она посмотрела на малыша, и сердце её сжалось сильнее, чем когда-либо. Его дыхание было таким тихим, будто каждое движение воздуха давалось с трудом. Но вдруг — тонкая, прохладная ладошка дрогнула. Малыш, почти не открывая глаз, нащупал её палец и вцепился в него крошечной, но цепкой ручкой. Наташа затаила дыхание. Он держал её. Не отпускал.
Этот слабенький, еле живой комочек вцепился в неё с такой отчаянной силой, как будто понимал: если отпустит то это конец. А может, просто знал, что перед ним — его спасение. И в этот момент у Наташи в груди словно вспыхнул огонь.
— Я не позволю тебе умереть. Я спасу тебя, слышишь? Я с тобой, — шептала она, поднимаясь с колен.
Она быстро завернула ребёнка в свою куртку, обмотала его шарфом, прижала к груди и бросилась домой, почти бежала, не чувствуя ни холода, ни боли в ногах, ни сырости. Почти на ходу позвонила в дверь соседки, стучала кулаком, пока та не открыла.
— Таня, срочно! Пожалуйста помоги мне! Подойди ко мне, умоляю! Мне нужна помощь. Только захвати свои эти… как их… ну, всё, что у тебя есть из медпомощи. Поторопись, я тебя прошу!
— Господи, Наташ, что случилось? Сейчас, сейчас, дай мне две минуты!
Наташа кивнула и рванула к себе в квартиру. Через несколько минут Таня — медсестра с опытом — стояла в дверях с небольшой сумкой и аптечкой. Наташа дрожащими руками открыла куртку.
— Ты не поверишь. Я нашла его в мусорке. В коробке, на холоде, совсем одного. Его просто выбросили, Таня! Как ненужную тряпку! Даже не запеленали нормально. Хотели, чтобы он умер, понимаешь? Просто выбросили, будто он не живой человек, а ненужная кукла…
Таня молча подошла, села на край дивана, начала осматривать малыша. Послушала дыхание, проверила пульс, температуру, заглянула в глазки. Лицо её было напряжённым.
— Он сильно ослаб. Стресс сильнейший, переохлаждение. Но сердце бьётся, он дышит, показатели в пределах допустимой нормы. Сейчас его надо в тепло, покормить, дать отдохнуть. И — Наташ, ты же понимаешь, нужно сообщить о нём, в полицию, опеку, в больницу. Это чужой ребёнок. Его будут искать.
— Нет! — Наташа резко выпрямилась. — Нет, Таня. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Но они у меня его заберут. Они не спросят. Просто увезут. А я не могу. Не отдам его. Я его нашла. Это знак. А он никому не нужен, его ведь выбросили в мусорку умирать.
— Какой еще знак, Наташа? — Таня нахмурилась. — Ты сейчас не в себе. Закон есть закон. Ты не можешь просто взять и оставить себе этого ребёнка. Это ведь не котёнок, не собачка брошенная…
— Я не просто так его нашла и спасла, понимаешь? Это судьба. Я в сегодня день вообще не собиралась выходить поздно, и смена сегодня не моя. Но что-то меня вывело. Именно туда. Именно в тот момент. Я не верю, что это случайность. Это — знак. Он мне был послан. А так власти просто отдадут его в детский дом. Со мной ему будет лучше.
— Наташа… — тихо сказала Таня. — Я тебя понимаю. Но ты сама подумай, что ты собираешься делать? Как ты будешь жить с ребёнком, без документов?
— Я уеду. Есть домик, бабушкин, там моя тётка сейчас живёт. В деревне, недалеко отсюда. Я там была в детстве. Он старый, но для жизни вполне сгодиться. Мы справимся.
— Наташа, подумай хорошенько, прежде чем совершать необдуманные поступки,
— Прошу тебя. Никому не говори. Я не спрашиваю у тебя разрешения, не прошу поддержки, просто пригляди за квартирой первое время, пока я не решу, что делать дальше и никому ни о чём не рассказывай.
Таня долго молчала. Потом выдохнула:
— Хорошо, поступай, как знаешь. Я тебе не указ. В конце концов ты взрослая женщина.
И ушла, тихо прикрыв за собой дверь.
Спустя неделю Наташа уехала из города.
У неё был только единственный вариант — деревня, где жила её тётя, Валентина Степановна. Дом старый, облезлая краска на ставнях, на крыльце перекошенные доски, в сарае мыши, в огороде крапива. Но там было хоть какое-то тепло и крыша над головой.
Тётя встретила её у калитки с тяжёлым взглядом, вытерла руки о передник и сразу перешла в наступление:
— Ты с ума сошла, Наташа? Ребёнка с собой тащишь, а сама без мужа? У нас тут деревня маленькая, народ зубастый. Начнутся разговоры, сплетни. Скажут — нагуляла в городе, теперь в деревню спряталась. Или что с мужчиной связалась, а он бросил. Знаешь, как у нас бывает?
Наташа ничего не ответила. Лишь прошла в дом, устало опустилась на табурет у окна и, закутав мальчика в одеяло, осторожно поглаживала его по щеке. Кирилл мирно сопел у неё на руках, но Наташа сама была на грани — измученная, уставшая, обессиленная.
— Тётя Валя, пожалуйста, не выгоняй. Ты у меня одна осталась. У меня больше никого нет… Мне некуда больше деваться, — прошептала она, глядя в пол.
— Откуда вообще у тебя ребёнок? Я даже не знала, что ты беременна была. Или ты там что… вляпалась во что-то? В городе опозорилась, теперь сюда спрятаться прибежала?
— Пожалуйста, не задавай вопросов. Я не могу всё это объяснить. Просто… пожалуйста, дай нам здесь пожить хоть немного. Я устроюсь на работу, буду помогать тебе по хозяйству, с огородом и уборкой. Деньги тебе буду давать. Мы не будем сидеть у тебя на шее. Я только прошу — крышу над головой и немного времени.
Тётка уселась на стул, тяжело вздохнув. Потёрла лоб, уставилась в потолок.
— Ты знаешь, Наташка, у нас тут не как в городе. Там всем друг на друга плевать — никто ни за кем не смотрит. А здесь каждый шаг под лупой. Скажут — нагуляла. Или вообще украла где-то. Слухи начнутся такие, что и тебе, и мне покоя не дадут. У наших соседей язык быстрее ветра работает.
— Я справлюсь, тётя Валя. Клянусь, только не прогоняй нас.
Долгая пауза. В комнате тикали часы, слышно было, как дует сквозняк через старые рамы.
— Ладно, — наконец выдохнула тётя. — Живите, но смотри мне, чтобы не устраивала мне проблем. Я не хочу, чтоб на меня потом пальцем тыкали.
Наташа кивнула.
— Спасибо тётя. Я всё понимаю. Мы с Кириллом никому мешать не будем. Я тебе обещаю.
Шли годы. Кириллу исполнилось семь. Наташа всё так же жила скромно, но честно. Устроилась работать в местную столовую — мыла полы, помогала на кухне, по вечерам помогала с уборкой в доме своих престарелых соседей, за символическую плату. Каждый заработанный рубль откладывала, чтобы сыну хватало на одежду и еду. Вся её жизнь крутилась вокруг Кирилла.
Но в деревне люди были злопамятными и язвительными. Соседи смотрели на неё искоса, перешёптывались за спиной, словно не замечая, что Наташа всё тянет сама, не жалуется, не просит ни у кого помощи.
— Нагуляла в городе, теперь сюда приползла, — баба Валя у магазина, вечно стоявшая у кассы, любила поворчать. — Не стыдно ей совсем? Ребёнка без мужа притащила, а теперь на виду у всех ходит, будто всё в порядке, а это ведь такой позор. Вон, ещё голову гордо держит, как будто ни в чём не виновата.
— А может, она любовницей у кого-то была? — тихо бросила Лариса, поправляя ценник на полке. — С городским каким-нибудь. А он её бросил, и она, чтоб позора не было, сбежала к нам. Уж больно глаза у неё таинственные. Молчит, ни с кем не разговаривает, всё одна да одна. Подозрительно это всё.
— Мне так кажется, — вмешалась молодая девчонка, Ксюша, которая работала рядом на овощах, — за своими мужиками теперь смотреть надо. Она же теперь одна, без мужа. Кто знает, вдруг хвост начнёт крутить перед каждым. Вон, Гришка к ней вроде стал какой-то интерес проявлять. Но она им вроде не заинтересовалась.
— Вот именно, — подхватила Валя. — Такие сначала в городах шляются, а потом к нам приезжают, как будто мы тут дурнее. А потом и начинается: «Помогите, бедная я несчастная, на ребёнка не хватает». А сама, глядишь, через месяц в новом пальто ходит.
— А ребёнок, может, и вовсе не её, — добавила Лариса. — Сейчас всё возможно. Может, взяла чужого, чтоб жалость вызывать. Такие истории по телевизору каждый день показывают. Кто её знает, откуда он у неё. Документов никто не видел. Или может она ребёнка от первого встречного завела, чтобы пособие получать. И жить припеваючи.
Сплетни множились, обрастали домыслами и летели по деревне, как дым из трубы. Утром одно говорили, вечером уже другое. И ни у кого не хватало совести просто подойти и спросить.
Наташа слышала всё. Мимо ушей не пролетало ничего. Но ни разу она не огрызнулась, не оправдывалась, не вступала в споры. Просто опускала взгляд, брала Кирилла за руку и уходила. Она знала: спорить с такими — только силы тратить.
Главное — чтобы Кирилл был рядом. Чтобы он рос здоровым, добрым, уверенным в себе. А он и правда был не по годам рассудительным. После школы он помогал маме, сам мыл за собой посуду, приносил дрова, гладил её по руке, если видел, что она устала.
Однажды вечером он сел рядом, посмотрел на неё и спросил:
— Мам, а у других детей есть папы?
Наташа на миг замерла. В груди кольнуло. Но она быстро взяла себя в руки, улыбнулась и ответила:
— Есть, сынок. У многих есть. Может быть тебе не повезло в этом смысле, но у тебя мама вдвое сильнее и за двоих старается.
Он обнял её, уткнувшись лбом в плечо. А она сдержала слёзы и в тот момент поняла: всё, что она делает — не зря. Ради него. Ради их счастливой жизни.
Однажды, разбирая вещи в старом комоде, Наташа наткнулась на свёрнутую в пакет тоненькую, давно выцветшую кофточку — ту самую, в которой был Кирилл, когда она впервые взяла его на руки. Она давно её убрала и совсем забыла о ней. Пальцы медленно развернули ткань. Внутри, в шве, что-то зацепилось за ноготь. Наташа наклонилась ближе и увидела маленькую бирку, которую раньше она не видела. На ней стояли чёткие буквы. Наташа смогла различить фамилию указанную на бирке.
Наташа выпрямилась, села на край кровати, держа кофточку, как что-то чуждое. На бирке была фамилия Орлов. Оно пронзило её, будто электрическим током. Это имя она знала. Видела не раз — в статьях, в заголовках, мельком по телевизору. Дмитрий Орлов, бизнесмен, владелец агрохолдинга, миллионер. Недавно, совсем недавно, в одном из интервью он произнёс фразу, которую Наташа запомнила: «Я до сих пор ищу сына. Его украли в роддоме. Я долгие годы его искал, но к сожалению всё безрезультатно».
В голове у Наташи словно что-то сдвинулось. Пазл, который семь лет не складывался, вдруг начал выстраиваться в чёткую логическую цепочку.
Сердце застучало сильнее, будто отбивая тревогу. Руки покрылись испариной, всё внутри сжалось. Она посмотрела на фото Кирилла на полке — его черты, глаза, взгляд. И впервые позволила себе вслух сказать:
— А вдруг это правда?
Эта мысль не выходила из головы. Наташа не могла её просто вытеснить. Не могла закрыть ящик и забыть. Что-то внутри подталкивало: «Разберись, узнай, сделай всё, что можешь, ты обязана».
Она поднялась, подошла к окну, посмотрела на улицу. День был тихим, спокойным. Но внутри у неё уже назревало решение.
Она не могла просто так забыть. И не собиралась.
Через неделю Наташа была уже в городе. Она приехала на утреннем автобусе, не спала почти всю ночь. Всё внутри дрожало — от тревоги, неизвестности, усталости. Она заранее нашла адрес агрохолдинга, сверялась с маршрутом несколько раз, чтобы не опоздать и не перепутать. Когда добралась до нужного здания — большое, стеклянное, с зеркальными дверями и охраной у входа — в горле пересохло.
Стояла в холле, чуть поодаль от ресепшена. Люди проходили мимо в деловых костюмах, говорили в телефоны, не обращали на неё внимания. В руках у неё была старая папка, а внутри — бирка, фотографии, копии медицинских справок. Наташа чувствовала, как потеют ладони, и как будто всё в ней сопротивлялось, но она сделала шаг вперёд.
На ресепшене сидела молодая девушка с аккуратной причёской и бейджиком. Она подняла взгляд, сразу скользнув глазами по Наташе с недоверием — одежда не новая, взгляд растерянный.
— Вас не записывали. Без приглашения нельзя, — строго сказала она.
— Пожалуйста, — Наташа постаралась говорить чётко, но голос всё равно дрожал. — Передайте это. Это очень важно. У меня есть информация… возможно, я знаю, что произошло с его сыном.
Девушка немного помедлила, всё так же недоверчиво глядя на Наташу, но потом всё же взяла у неё документы.
— Подождите, — бросила она и скрылась за стеклянной дверью.
Наташа села в холле и просидела там почти полчаса, но никто не вышел. Потом охранник подошёл, мягко сказал, что ей перезвонят, и что сейчас ей нужно уйти.
Через два дня ей действительно позвонили. Назначили встречу. Голос по телефону был холодный, деловой, но внутри Наташи уже горела надежда. Хоть крохотная, но очень ценная.
— Слушаю вас, — Дмитрий Орлов сидел за большим дубовым столом. Лицо спокойное, но в глазах — холод и усталость. Он выпрямился на стуле, положив руки на стол, и смотрел на Наташу, не мигая. В кабинете стояла глухая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.
Наташа, не садясь, начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Рассказала, как нашла ребёнка, как растила, в каких условиях жила, как боролась, чтобы он выжил. Показала бирку, фотографии, выписки. Руки у неё дрожали, но голос звучал твёрже, чем она ожидала от себя в такой момент.
Орлов взял бирку, медленно повертел в руках, словно проверяя подлинность. Поднял на неё тяжёлый взгляд и, не меняя интонации, произнёс:
— Вам нужны мои деньги?
Наташа оторопела. Она будто не сразу поняла, что он сказал.
— Что? Нет, что вы, — она замотала головой. — Я пришла не за этим.
— Вы знаете, сколько таких вот как вы, приходят ко мне каждый месяц? — Орлов наклонился вперёд. — Шантаж, подделка документов. Фальшивые ДНК, купленные справки. На что только не готовы люди ради наживы. У меня уже были такие случаи. Вы решили воспользоваться этой же схемой. Я говорил в интервью о пропаже — вы это подхватили. Классическая схема.
Наташа побледнела. Сердце застучало громче.
— Я не ради этого пришла. Я думала, вы хотите узнать, что произошло с вашим сыном. Я не за выгодой, просто я посчитала, что я не имею право молчать о правде.
Орлов резко встал. Подошёл к окну, посмотрел на улицу, сжал пальцами подоконник. Потом обернулся и коротко бросил:
— Спасибо, за беспокойство, мы разберёмся без вашей помощи. Это всё, вас проводят.
Он не крикнул, не повысил голос, но в его тоне было ясно: разговор окончен.
Наташа стояла, не зная, что делать. Через мгновение в кабинет вошёл охранник, взглянул на неё с насмешкой и мотнул головой в сторону выхода.
— Не вышло, да? — пробормотал он, пока они шли по коридору. — И не такое видели за эти годы, были и настоящие профессионалы, которым босс почти поверил.
Наташа ничего не ответила. Внутри всё опустело. Она вышла на улицу. Шёл холодный дождь. Кирилл остался у подруги, ждал, когда мама вернётся с «важного дела», как она ему объяснила. Наташа стояла под серым небом, под дождём, не открывая зонт, и шептала:
— Прости меня, сынок. Я старалась. Я правда надеялась, что это может что-то изменить.
Прошла неделя. Наташа с сыном, снова вернулась в деревню. Уставшая, лицо бледное, в глазах синие круги от постоянного недосыпа. Работала в местной столовой с температурой, почти не чувствовала тела, ноги подкашивались, но останавливаться она не позволяла себе ни на день. Вечерами продолжала подрабатывать у соседей, где убиралась и колола дрова.
Кирилл кашлял, по ночам его мучил насморк. Он не мог спать, метался, то просыпался в слезах, то звал маму. Наташа, не могла ходить на работу, вскакивала по пять-шесть раз за ночь, сбивала жар влажной тряпкой, давала тёплое питьё, брала его на руки, укачивала, пока он снова не засыпал. Утром — всё сначала. Денег почти не осталось. Каждый раз, когда она покупала продукты, пересчитывала монеты в ладони и мысленно вычеркивала что-то из списка. Её спасала только привычка всё планировать и не тратить лишнего.
Жаловаться она не привыкла. Никому не рассказывала, что внутри у неё постоянно ком в горле. Не звонила никому из прошлого. Никому не писала. Те, кто был рядом раньше, остались в другой жизни. Больше она никому не верила. Ни словам, ни улыбкам, ни обещаниям.
Кирилл сидел на полу с пластмассовой машинкой. Он водил её туда-сюда по ковру, потом поднял глаза и тихо спросил:
— Мам, а ты не грустишь?
Наташа села рядом, посмотрела на него. Он выглядел уставшим, но старался не капризничать. Взгляд был взрослый, внимательный, как будто он понимал больше, чем должен был в свои годы.
— Нет, малыш. Всё хорошо. Мы с тобой — вместе. А это самое главное, — ответила она с тёплой улыбкой и провела ладонью по его волосам.
Кирилл тут же прижался к ней, положил голову ей на плечо, и Наташа обняла его крепко. В тот момент она почувствовала, как сильно ей самой не хватало этого прикосновения. Этого простого, тёплого молчания между ними.
В это же время Орлов сидел в своём кабинете, глядя на распечатанный листок. В левом верхнем углу — штамп лаборатории, чуть ниже — цифры, которые будто прожигали бумагу 99,9%. Он прочёл эту строку раз десять, словно надеялся, что сейчас появится ошибка. Но цифры оставались прежними. Это был его сын. Его кровь. Его родная плоть.
Он медленно положил лист на стол. Рядом лежала плотная тёмно-синяя папка, в которую была вложена вся правда. Фотографии, медицинские выписки, копии свидетельства о рождении, даже письмо, написанное от руки. А сверху, аккуратно вложенный в угол папки, лежал прозрачный пакетик с пучком светлых детских волос. Наташа сама отрезала их перед отъездом, бережно сложила в пакет и принесла, чтобы он мог без лишних сомнений отправить их на анализ. Рядом с волосами находилась записка, где она коротко, но ясно объясняла, что не просит ничего — только правды. В конверте были также фотографии Кирилла в разном возрасте, медицинские выписки. Она пыталась объяснить ему это в тот день, но он не захотел слушать. Она протянула ему папку, а он резко оттолкнул её, бросив в лицо, что устал от мошенниц, которые лезут в его жизнь. Подозрения, недоверие, раздражение — всё вылилось на неё в тот момент. Он вспомнил, как выгнал её. Как не дал ей и слова сказать. В его памяти всплыли её испуганные глаза, дрожащие пальцы, сжимавшие фотографию, бирка с именем. Всё это он тогда оттолкнул с яростью, которую теперь не мог объяснить. Сейчас ему стало не по себе. Он чувствовал в груди тягучую вину. И чем дольше смотрел на аккуратно собранные материалы, тем сильнее понимал, что совершил большую ошибку. В его голове всплывали её слова, которые он не дал ей закончить, и всё внутри сжималось от чувства вины и осознания, как безжалостно он с ней тогда обошёлся.
Орлов поднялся с кресла, будто вдруг почувствовал, что сидеть больше не может. Руки дрожали. За долгие годы он привык всё контролировать, но сейчас не знал, что делать. Внутри было чувство стыда, гнева на себя, и острое, почти физическое желание рвать и метать.
— Найдите мне её адрес, срочно — хрипло сказал он помощнику. — Я поеду к ней сам.
Чёрный внедорожник медленно заехал на улицу, колёса скрипнули по гравию. У калитки Наташиного дома собрались соседи — мужчины с сигаретами, женщины в передниках, кто-то с ведром, кто-то просто так, из любопытства. Все переглядывались, перешёптывались, вытягивали шеи, стараясь разглядеть, кто именно приехал и зачем.
— Видали? — зашептались. — Это по ходу к нашей Наташе хахаль какой-то городской приехал.
Наташа услышала шум с улицы и вышла за калитку. Прямо перед ней, у машины, стоял Дмитрий. В руке он держал букет — строгий, но красивый. Она сразу заметила, как сильно он изменился: лицо стало напряжённым, в глазах — сдержанная тревога. Он смотрел на неё, будто не знал, как начать разговор.
— Я был неправ, — сказал он, сжав букет чуть крепче. — Вы спасли моего сына. Я не сразу всё понял. И даже не знаю, как теперь выразить это словами. Простите меня.
Наташа молчала, не двигаясь. Только губы чуть дрогнули. В доме распахнулось окно, и оттуда выглянул Кирилл. Щёки покрасневшие, волосы растрёпаны после сна.
— Ты мой папа? — спросил он негромко, но так, что на крыльце наступила тишина.
Дмитрий поднял глаза и кивнул, не в силах ответить словами. Его лицо смягчилось, и он сделал шаг вперёд.
Наташа смотрела на них, будто сдерживала в груди бурю. Сердце стучало так, что звенело в ушах. Внутри всё сжалось от страха — и одновременно разжалось от облегчения, которого она боялась себе позволить.
— Я растила его не ради благодарности. И уж точно не ради денег, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Он мой сын. И если вы хотите быть рядом с ним — вам придётся это заслужить. Не обещаниями, а делом.
— Я готов, — тихо сказал Дмитрий, и в его голосе слышалась не бравада, а решимость взрослого человека, который наконец понял, что действительно важно.
Прошло несколько месяцев. Дмитрий каждую неделю приезжал в деревню и оставался минимум на два дня. Он помогал Наташе по хозяйству, возился с Кириллом, учил его ездить на велосипеде, который подарил накануне, мастерил кормушки для птиц, читал перед сном. Мальчик быстро привык к нему и стал называть папой.
С Наташей они проводили много времени вместе. Ходили втроём на рынок, гуляли у реки, вместе готовили ужин. Иногда Дмитрий задерживался в деревне дольше обычного, и Наташа ловила себя на мысли, что ей становится спокойно рядом с ним. Он слушал её, помогал без лишних слов, иногда смотрел на неё так, как никто не смотрел уже много лет. Ей хотелось верить, что это не просто благодарность, а что-то большее. Но она не смела надеяться, боясь вновь ошибиться.
Однажды вечером, когда Кирилл уже спал, Дмитрий сказал:
— Я хочу, чтобы вы переехали в город. У нас будет большой дом. Кириллу будет там лучше — и школы хорошие, и врачи рядом. И я хочу, чтобы мы жили вместе. Вы его мать. И всегда ей будете. А мне… мне просто хочется, чтобы вы были рядом.
Наташа долго молчала, глядя в окно. Потом медленно повернулась к нему и кивнула. Без слов, но с тем тихим согласием, которое рождается только тогда, когда сердце устало бояться.
Через месяц они переехали. Особняк стоял на окраине города и утопал в зелени. По утрам Наташа варила кашу, Кирилл носился по дому с криками, а Дмитрий выезжал на работу, задерживаясь у двери, чтобы поцеловать сына и обнять её.
И хотя никто из них вслух не произносил слова "семья", внутри у всех было ощущение, что всё встало на свои места.
А что будет дальше — покажет жизнь. Но теперь они были вместе. И это было главное.