Моё имя блестит, как сталь клинка на солнце, звенит, как удар набата на площади.
Я — Коммунэра. Коммунэра Егоровна Громова.
В этом имени — гулкая память о прадеде, красном матросе, который верил, что будущее можно построить из чистого огня. Имя мне подарил дед — сын того самого матроса, дошедший до Праги в сорок пятом и громивший японцев в Маньчжурии.
Вместе с именем я получила и вечные уточнения в присутственных местах («А это вообще вместе пишется или раздельно?»), и школьные дразнилки («Готовы красные флаги, а Революция?»), и расспросы от «Комму… чего?» до «Господи, за что такое ребёнку?».
Кирой я стала благодаря бабушке.
Её отец, подполковник царской армии, погиб на Перекопе, защищая его от красных орд.
Настоящая русская женщина — никогда не перечила мужчинам, особенно любимому мужу, но всё в жизни устраивала так, как хотела.
Поэтому:
— Кирочка, солнышко, какая же ты у нас умница… — это бабуля, ласково, с теплом.
— Коммунэра, кто открыл клетки с кроликами?!!! — это дедуля, с пролетарской ненавистью к раздолбайству.
Родители в процесс имянаречения вмешиваться не стали. И я, как-то незаметно, выросла между двух эпох:
между баррикадой и будуаром, между плакатом и поэзией. И, кажется, так там , на этом перекрёстке и осталась.
Может поэтому я такая.
С одной стороны, Кира — лёгкость, воздушность, мечтательность. Прелесть, что за дурочка с ресничками, взлетающими мотыльками. С другой — Коммунэра — революционный порыв, бунт, баррикады, стальной стержень, марш, бросок к победе. Железный Феликс в юбке, сталь во взгляде. …
А душа моя… как солёная вода моря после шторма: на поверхности спокойная, а глубоко — с неожиданной теплотой и терпкостью, которую редко заметишь с первого взгляда.
Но в последнем я не слишком уверенна…