— Брат говорил, медведь здесь ходит, — Петька деловито вытер узкий якутский нож с желобком на лезвии о рукав энцефалитки, засунул его в деревянные ножны, положил на стол, — Как бы коров не помял.
Он дожевал печенюшку, сделал глоток из эмалированной кружки, остатки чая выплеснул в открытую дверь.
— Но ничего, у нас ствол есть, пусть только заявится! — Петька потянулся к стоявшему в углу хибары ружью, — Во, двенадцатый калибр, вертикалка! И патроны есть. — Он выдвинул ящичек старинного, наверное, прошлого века стола в облезлой голубой краске, достал один патрон, на котором сверху пыжа было ручкой выведена буква «К». — Картечь! Где-то и с пулями были…
— Ну нормально, чё! — поддакнул я.
Мы сидели в хибарке в заброшенной деревне на берегу Лены, в двадцати километрах от ближайшего жилья. Когда то давно здесь была почтовая станция Якутского тракта, а сейчас никто не жил. Петька летом подрабатывал пастухом в совхозе, присматривал за стадом коров, которое паслось по пастбищам вдоль реки. Говорит, получал нормальные деньги, копил на свой мотоцикл. Ну а что еще надо четырнадцатилетнему пацану в таежной деревне? Сам из семьи эвенков, Петр с малых лет помогал своей большой семье выживать в суровых условиях. Ловил рыбу, неводил тугуна, ходил на охоту, собирал ягоды и грибы, заготавливал сено для скотины, сам водил лодку, лихо управляясь с тяжелым мотором «Вихрь-25». В тайге был как дома, как и его отец дядя Кеша и многочисленные братья и сестры.
Он был моим другом и одноклассником. После пятого класса меня увезли из деревни в город, и я стал городским жителем. После окончания восьмого класса, в августе я приехал в родную деревню погостить, пообщаться со старыми друзьями, порыбачить. В Еловку нас привез на моторке его отец.
С нами приехали еще несколько лодок с мужиками из совхоза. Они забили несколько быков на мясо. Один подходил к быку и стрелял ему из ружья в лоб. Бык заваливался на бок, другой мужик ножом быстро перерезал ему горло. Якуты подставляли кружки под горячую кровь, которая хлестала из раны, и пили ее. Зрелище не для слабонервных, конечно. Мужики говорили, что это такой древний обычай, предлагали и мне попробовать, но я отказался, и с едва сдерживаемым рвотным рефлексом наблюдал за действом со стороны. Петька тоже пил.
Ближе к вечеру мужики погрузили разделанные туши на лодки и ушли на моторах вверх по течению в деревню.
А мы остались караулить стадо. Сварганили себе ужин из картошки с тушенкой, вскипятили на буржуйке чай. Неспешно вели разговоры о том, о сём. О том, как я живу в городе, чем занимаюсь. Петька рассказывал о своих любовных похождениях, врал по большей части.
Начинало темнеть. На другой стороне реки Еловский остров с покосами стал неразличим и слился с дальними сопками. По реке иногда проходила самоходка или танкер с желтыми бортовыми огнями. Фарватер в этом месте был ближе к нашему берегу, и они проплывали совсем близко. Когда звуки судов уходили далеко, можно было расслышать, как иногда позвякивают колокольчики, подвешенные на шеи коров. Стадо потихоньку собиралось, коровы подходили поближе друг к другу, готовились к ночевке.
С реки тянуло сыростью, пахло тиной и рыбой. Сосновый лес на крутой сопке за хибарой темнел огромной тушей и шумел, как живой, под порывами ветра.
Похолодало. Мы подкинули дров в буржуйку, и хибарка постепенно наполнилась теплом. Надо было укладываться спать. Мы забрались на большой топчан во всю стену со старыми матрасами и одеялами. Петька включил старенький радиоприемник.
Буржуйка жарко потрескивала сухими дровами, щедро отдавая тепло вокруг, и под одеялом стало даже жарко. За небольшим окошком в ночи периодически проходили самоходки и танкеры, урча дизелями и шипя разрезаемой винтами водой. Звуки судна отдалялись и на берег накатывали волны, потом опять все стихало, только из приемника лилась таинственная и манящая музыка из далеких стран. Радиоволна то уходила, растворяясь в шумах и помехах, то выныривала с новой силой, чтобы опять угаснуть… В эти минуты сердце сладко сжималось от предвкушения чего-то необычного и большого, мечты казались реальностью, впереди была счастливая жизнь, полная открытий, достижений и побед. Да что там говорить, счастье же вот оно, сейчас!
Мы молчали, думая каждый о своем. Петька отдал мне приемник и повернулся на бок, готовясь уснуть, что-то промычал себе под нос. Я еще какое то время покрутил ручку, ловя разные радиостанции, в основном китайские и японские, слушая то далекую эстраду, то непонятный язык, пока глаза не начали закрываться. Сытный ужин, тепло, долгий день с яркими впечатлениями, убаюкивающие звуки от реки, таежный воздух сделали свое дело – глаза слиплись, и я уснул.
…На меня одним глазом смотрела корова. Она была вся черная, с одним рогом и грустная. Большой лиловый глаз был полон тоски и смирения перед неизбежностью. В моих руках было ружье, из которого нужно было выстрелить этой корове в курчавый лоб, но я не мог его поднять.
«Выпей!» — какой-то мужик поднес к моему рту белую кружку, наполненную густой черной кровью. — «Тогда сможешь!»
Замутило…
«Пей, сила будет!»
Корова замычала, а я захотел убежать, но ноги стали глиняными и не слушались……
…Петька яростно толкал меня в бок.
— Лешка, медведь! Слышишь, ревет? — Прошипел он и с матерком упал с топчана на пол – запутался в одеяле. Я, ничего не понимая, продрал глаза, хотя смысла в этом не было – вокруг была кромешная тьма. Прислушался. Ничего вроде не слышно, коровы только мычат.
Друг где-то вошкался, натыкаясь в темноте то на табуретку, то на рассыпанные возле печки дрова – искал фонарик. Нашел, включил. Резанул по глазам свет. Мы прислушались, затаив дыхание. Коровы мычали как-то тревожно. И вот он – рев матерого страшного зверя, где-то недалеко, мы оба услышали его четко. Коровы опять замычали, колокольчики стали биться звонче.
— Б…ть, сейчас задерет корову, — Петька ринулся за ружьем, схватил его, переломил, — Щ-а-ас! На, свети, — кинул мне фонарик, а сам открыл тот самый ящик стола, где должны были быть патроны. Они там были. Вечером. А сейчас их нет!
— Где патроны-то?
Ничего не понимая, Петька ворошил рукой в ящике, вытряхивая оттуда какую-то мелочевку, но не находя ни одного патрона! Мы стали искать их везде – в других ящиках, на полке, в мешках, развешанных на стене, под топчаном, в карманах старой одежды, висящей на гвоздях возле двери. Сердце бешено колотилось. Кстати, дверь! Рев раздался ближе.
Петька торопливо подтянул на себя дверь и закрыл ее на толстый крючок.
— Да не может быть такого! Они же здесь были! Ты же видел, да?
— Видел! В этом ящике!
— Да как такое может быть то? Ничего не понимаю! — Он в отчаянии сел на табурет, поставил рядом ружье, не выпуская его из рук. Нашарил на столе ножны, вытащил нож, посмотрел на него, отбросил обратно. — Плохо, что собаки нет, отогнала бы!
— Давай еще поищем! — предложил я, и мы опять переворошили все вещи и проверили все места, где могли бы быть патроны. Ничего! Коровы по-прежнему тревожно мычали и звенели колокольчиками. Но медведя слышно не было. Так мы просидели примерно час, представляя, какие ужасные картины предстанут нам завтра. Выйти из хибарки мы не решались. В темноте Петька вдруг сказал:
— А ты знаешь, почему в зимовьях двери открываются внутрь? — и ответил сам себе: — Потому что медведь, когда хватает или роет, он скребет лапами на себя. А навалиться и открыть дверь вовнутрь не может. — Потом встал, нащупал дверь, проверил крючок. Двери хибарки открывались наружу.
Коровы постепенно успокоились, а с ними и мы. Наконец, легли спать и провалились в тревожный и чуткий сон.
…Комар был нудный и настойчивый. Это вам не городские задохлики с маленькую мошку. Это был матерый рыжий таежный комар размером с небольшого слона, и к тому же озверевший от голода и злой. Он яростно пищал и норовил сесть мне на лоб, чтобы запустить свой хоботок под кожу и напиться моей крови. Сквозь сладкую утреннюю дрему я подумал, что слишком много уже было за эти сутки крови, дождался пока комар сел, и как можно резче шлепнул себя по лбу ладонью. Промазал. Комар с отчаянным писком улетел, а я окончательно проснулся.
Петька сопел рядом. Солнце вставало и освещало нашу хибарку. Я выглянул в оконце. По реке плыли клочья утреннего тумана, в просветах которого проглядывал Еловский остров на другой стороне реки и синее небо, блестела в оранжевых лучах роса на ярко-зеленой траве, было промозгло, и не хотелось вылезать из-под одеяла.
Я встал, подкинул в печку дров, раздул тлевшие угли, поставил чайник. Вышел из хибарки, сделал утренние дела, продрог от утренней свежести, стоя на крыльце и потягиваясь. Глянул в сторону стада – коровы начали разбредаться в поисках травы. Ничего подозрительного издалека видно не было.
Вспомнились ночные приключения. Я открыл ящик стола и достал патрон. С картечью. И второй патрон достал. С пулей. «Приснилось что ли?»
Растолкал Петьку. Он долго непонимающе смотрел на патроны и чесал голову. Потом спросил:
— Лешка, а бывает, что один и тот же сон двум людям снится? Одновременно. Вот и я думаю, что чертовщина тут какая-то…
Мы попили крепкого чая и пошли проверять стадо. Естественно, с заряженным ружьем и запасом патронов. Следов звериного пиршества мы не нашли. Петька долго пересчитывал стадо, что-то шептал себе под нос, загибал пальцы. Потом повеселевшим голосом выдал:
— Вроде никого не подрал, — и облегченно выдохнул. — А то бы замучился отрабатывать. Пойдем посмотрим, куда он ушел.
В лесу метрах в ста от берега на тропе Петька показал мне свежие следы медведя. И показал, куда он ушел – по распадку вверх между сопками. Стало понятно, что ничего нам не приснилось, медведь был, ходил вокруг стада и хибарки. Но, скорее всего, был сытый и не стал нападать на коров. Ну а почему мы не нашли патроны, мне до сих пор не понятно. Видимо, иногда происходят вещи, которые невозможно объяснить. В тайге и не такое бывало…
