Беспонтовая дурындочка, прикованная к двум скалам
Дрова прогорели, оставив за собой лишь марево жара. Андрей поднял голову и принюхался. Контролёр в нём не уходил в отгул никогда.
Продолжая нежиться в кровати, он небрежным движением пальцев поднял из стопки дров верхнее полено, покрутил его в воздухе и через распахнутую чугунную дверцу плавно переместил объект в нутро печки. Туда же отправил с десяток его собратьев, затем открыл поддувало для притока воздуха в топку и с облегчением откинулся на подушки.
Три дня, три ночи и дорога в никуда
Марья устроила овацию:
– Виртуозно телекинируешь! Много сил потратил?
– Тебе хватит, – лениво парировал он, и в голосе его проскользнула заноза враждебности. Он был расстроен предыдущим разговором.
Марья немного поворочалась и, не выдержав, пристроила голову на его груди, обняв могучий торс.
– Ну прости дуру неумную, – жалобно промяукала она и поцеловала его в солнечное сплетение. Его аж подбросило. Или передёрнуло.
– Может, я плохо объяснил? – потеплевшим на пару градусов голосом спросил он. – Тогда давай по новой, с красочными деталями. Там нас никто и никогда не достанет. Я запутал подходы к этому мирку в такой клубок ложных векторов, что они даже иерархов приведут куда угодно, только не к нам. Сто дорожек в никуда. Это моё самое трудоёмкое детище, я вложился в него по полной. Там есть всё для жизни и творчества. Не заскучаешь... Отсидимся, а потом выйдем. А может, привыкнем и останемся навсегда. Рано или поздно о нас забудут, и мы сможем путешествовать по мирозданию, не оглядываясь.
– Крышесносно! Ты, кажется, забыл, для чего нас послали в этот мир. Мы солдаты Бога.
– Это служебный функционал ангелов, а не людей. А мы свободные личности, Марья, наделённые такой занятной штукой, как право выбора.
Она села и стала растирать затёкшую мышцу шеи. Помолчала, пытаясь найти слова, как потерянные пуговицы в сумерках. Он, не глядя, провёл ладонью по её мокрому от слёз лицу и изобразил жест стряхивания. Буркнул:
– Чем вызвано это наводнение посреди зимы?
– Андрюшенька, бедный ты мой, – всхлипнув, сдавленно выкрикнула она. И разревелась в голос. Остановившись, стала сипло втемяшивать:
– Вот ты включил богатыря и нон-стопом ублажал меня эти три дня и три ночи, наивно полагая, что привяжешь к себе крепче. Но разве нам обоим только это надо? Перекормили уже свою плоть, через край... Ну хорошо, вот окажемся мы в твоём мирке в изоляции и проживём на эйфории какое-то время, а потом? Совесть начнёт барабанить по душе вот такенными кулачищами! Мы, пастухи, бросим своё шестидесятимиллиардное стадо, чтобы безопасно обниматься-миловаться. А что будет с ними?
– Кинетика отлажена, справятся и без нас.
– Ну да. Романов сопьётся. Ванька, застрявший в своём любовном треугольнике, передаст бразды правления Андрику, а тот будет раздавлен ответственностью, потому что без отца ничего не может. Когда ты оставлял страну на него, он же каждую минуту дёргал тебя: «Пап, а как это, пап, а что делать с этим?». Сашка неопытен и пока не прошёл проверку на вшивость, страшно доверять бывшему вселенскому смутьяну главное Божье дело. Четверня – прекрасные исполнители, но в качестве принимающих решения себя не проявили. Да, какое-то время госмашина будет двигаться по инерции, но только до поры. Управление державой всегда целиком лежало на тебе. Народ быстро прочухает неладное, начнётся брожение умов. Думаешь, из его толщи не выдвинутся деструктивные лидеры? И тогда проект золотого тысячелетия человечества пойдёт насмарку. И что тогда нас с тобой ждёт? Аббадон найдёт нас в любой точке и швырнёт в ад. Преисподняя опустела, так что нам достанутся все котлы и сковородки разом…
Андрей слушал, прикрыв глаза синеватыми веками. Он был до крайности измучен.
Марья протянула ладони и нежно, как двумя лепестками, огладила ими его лицо.
-- Солнышко моё, Андрей свет Андреевич, – сказала она, шмыгнув. – Ты нечеловечески устал. Любой металл устаёт, даже самый прочный. А ты теплокровный, тонкокожий, у тебя вон все жилочки просвечивают. Ты скала, высеченная из теплоты и нежности. Недаром по тебе столько красавиц умирало и делают это по сей день.
– Я однолюб! – гаркнул он. – Тебе хоть кол на голове теши. Тебя одну хочу!
– Пусть так, Андрюшенька, – продолжала ручейком по камешкам журчать Марья. – И я бесконечно люблю тебя! В самые страшные моменты своей жизни всегда звала именно тебя, потому что знала: ты бросишь госдела, авралы, совещания и примчишься ко мне на выручку, спасёшь, вытрешь мне слёзы и нос, успокоишь и вернёшь мне веру в добро.
– Ты должна быть со мной.
– А он? Ты разве не понял, что он своей похабелью прикрывает сплошную зияющую рану? И мы все трое без конца и края фоним болью. Вспомни, мы же перебрали все варианты, версии, модификации, альтернативы и вариации, как разломать треуголку. Но она жива, цветёт и пахнет, как никогда. Мы ведь уже дотёпали, что эта конфигурация была изначально заложена в нашу судьбу как самый эффективный алгоритм, подстёгивающий нас шевелиться и что-то делать. Без этой невыносимости мы бы разленились, растолстели и перестали двигаться.
Андрей демонстративно перевернулся на другой бок и до подбородка натянул одеяло. Марья навалилась на него и обняла за шею.
– А давай жить порознь! Все трое станем автономными. Я обещаю – никаких больше Антониев! Ну а вы… Уж как пойдёт. А, Андрюш?
– Ага, – глухо отозвался он. – Мечтать не вредно. Я к тебе дорожку проторю. Он тоже. А ты ни мне, ни ему не откажешь. И опять всё в миллионный раз повторится.
Марья рассмеялась. Андрей резко развернулся:
– Комика из меня делаешь?
Она глянула в его детские, синие-синие, как цветущий лён, глаза и ещё пуще развеселилась. Хохотала так, что кубарем свалилась с кровати и покатилась по домотканым дорожкам прямиком к печке, к открытой дверце, из которой вырывались языки пламени от жарко полыхавших берёзовых поленьев. Андрей не на шутку испугался, вскочил, подхватил Марью и водрузил обратно на постель.
– Вот же дурындочка моя беспонтовая! Ещё чуть-чуть – и кудри твои вспыхнули бы! Капец!
Как деревья стали воспитателями сиротинок
Ночь пролетела, как будто её и не было. Они сидели у окна, тесно прижавшись, как две птицы на одной ветке, и смотрели на розовые облака, форельками разлетевшиеся от алой ковриги солнца.
– Сиротинки мы с тобой, Андрюшенька. И ничем это сиротское детство из нас не вытравить, – тихо сказала Марья. – Мне бабушка хотя бы сарафаны из платков шила и борщами кормила.
– А меня Ферапонт изредка воблой баловал и мёду в плошке украдкой на пастбище приносил.
– Бабушка своего сына Ванечку, моего отца, любила и по нему всю свою жизнь траурничала, а я – так, под ногами болталась, рыжий отблеск её бесценного сынушки… Скользила по мне взглядом: причёсана, сыта, мыта, обстирана, ну и ладно. Бедная моя бабуленька…
– А моё семейство деду скидывало старьё, так он его перелицовывал и шил мне что-то. Всегда криво-косо, но на века. Из уцелевших углов драных простыней белые рубашечки мне выходили, и довольно приличные. А вообще я одеждой не заморачивался. Однажды, перед выпускным, он поднакопил на продуктах пчеловодства денег и решил справить мне “человеческую одежонку”. И мы с ним поехали в город. В громадном шоуруме было столько красивых шмоток, что у меня дыханье спёрло. А у Ферапонта деньжат-то было кот наплакал… И такая меня досада разобрала! Я постоял возле стенда с информацией о магазине и явственно увидел владельцев – в прошлом бандитов-рэкетиров, которые легализовали награбленное и понаоткрывали сети торговых площадок. Ну и, конечно же, продолжили обдирать народ, только теперь уже задранными ценами. Я не стал мелочиться. Обошёл магаз, выбрал себе и деду лучшее, что там было, и мы с ним спокойно вышли, нагруженные под завязку. Просто щёлкнул пальцами перед обслугой, ввёл их на полчаса в транс, а камеры обесточил. И перед Москвой точно также прибарахлился.
Марья улыбнулась:
– Социальная справедливость в масштабе деда с внуком восторжествовала. Я тоже пользовалась своими умениями. Если не знала урока, мысленно открывала книгу, листала и чесала – иногда дословно, а чаще – по фактам. Учителя украдкой сверяли по учебнику. Считали, что у меня фотографическая память. И да, всех своих обидчиков я обездвиживала минут на пять. У них потом мышцы болели, как после спортзала.
Они надолго замолчали, улетев мыслями в далёкое прошлое. Наконец Марья встряхнулась и бодро резюмировала:
– Тепла родительского мы не получили, да, росли, как трава, никому не нужные, зато сколько же свободного времени у нас было для общения с природой! Моими воспитателями, друзьями и родственниками стали...деревья. Я считала их самыми красивыми существами в мире. От юного, на пацанёнка с ирокезом похожего саженца до искорёженного временем и бурями перестарка. Они очень страдали и стеснялись своей зимней обнажённости. Зато весной, обрядясь в нежный хлорофилл, истекали гордостью и счастьем! Я подходила к каждому и поздравляла: “Ты красавица моя” – берёзам, липам и рябинам. “Ты великолепен!” – дубам, тополям и ясеням. И они … приосанивались.
– Я тоже пропадал в лесах, лугах, на водоёмах. С деревьями дружил, они меня соком поили и живицей лечили. Зуб заболел – раз! Сосновую смолку пожевал, и снова здоров, как бык! Цветы акациевые ел как десерт. До макушек кедровых долезал и сидел там, прижавшись к стволу, вот как к тебе. Один раз уснул и чуть не убился вдругорядь, как тогда, в три года, когда меня на небо забрали, а потом сюда вернули. Когда летел вниз, ногами сук сломал, а рубахой за него зацепился. И ничего во мне не переклинило, всё так же продолжал лазать.
-- Слушай! Хочешь подарок? -- вдруг встрепенулся Огнев.
– Не откажусь.
Он поводил руками, и перед ними возникло голографическое изображение рыжей девочки лет восьми-девяти. Марья вгляделась и вскрикнула:
-- Да-да, угодил! Ну и как ты выловил меня? Я была дурнушка, да?
-- Ты была чудесной феечкой. Не зря ж в тебя золотой мальчик Романов втрескался!
Они обнялись ещё крепче, словно вбирая в себя тепло тех давних, одиноких, но таких вольных дней.
– А знаешь, Марь, – сказал Андрей, и в голосе его проявились стальные нотки государя. – Я подготовлю коллоквиум для нас троих. Оглашу вам свои выкладки, вы выступите со своими докладами, ну а потом будем с Романовым мирно решать, как тебя делить. Он же теперь явно в адеквате. Моё временное помешательство тоже прошло, я снова в ясном уме. Жизнь продолжается. А тот мой закамуфлированный мирок… Это же тюрьма, хоть и прехорошенькая. А мы ведь для свободы созданы.
– Андрюшка, буду ждать твоего свистка! Романов поляну накроет. А я так и быть, закрою глаза на бутылочку кагора.
– Нам пора! – Андрей сделал озабоченное лицо монарха-патриарха, которому доложили о протокольных мероприятиях на сегодня.
Марья засмеялась:
– У нас с тобой такие невыспанные, помятые мордахи, Андрюш! Людей только пугать!
– Ну почему ж? Ты очень даже свеженькая! А я, как только тебя доставлю, так сразу к себе и – в полное распоряжение Морфея. Без права переписки.
Он встал, сделал пару приседаний с видом человека, приводящего в тонус не мышцы, а саму реальность, затем поворошил в печке золу, закрыл все заслонки. Спросил через плечо:
– Ты готова, любимушка?
– Более-менее.
Проходка на курьих лапах
Избушка затряслась, закачалась, под ней выросли громадные, чешуйчатые курьи ноги и… она побежала, ловко огибая кусты и деревья подмосковного леса с грацией нетрезвого лося.
Через пятнадцать минут она благополучно распалась на брёвна и с лёгким потрескиванием растворилась в воздухе. Андрей помахал на прощание Марье и исчез. А она, плотнее запахнувшись в шубку, быстро пошла по опушённой утренним снегом садовой дорожке поместья «Берёзы» к дому, где у окна, как страж, её поджидал Романов.
– Что за избушка на курьих лапах прискакала в мой сад? – спросил он сердито, снимая с неё шубу, а у самого от радости из глаза в глаз так и прыгали озорные огоньки.
– Приветик, Романишкин! Я бы чего-нибудь куснула. Пирожка не найдётся?
– Аж два! А обнять мужа? И хотя бы самый завалящий цём?
– Аж два! – и она чмокнула его в обе щеки с таким звонким звуком, что, казалось, разбудила всех спящих воробьёв в округе.
– Блин, дорогая, у тебя на лице – столетний недосып. Иди уже ложись, я принесу тебе чаю с закусью.
– Ты бухал?
– Ни в одном глазу! Тебя ждал. Да, в перечне моих занятий появился новый вид деятельности: ждать Марью Ивановну. И я его трое суток осваивал.
Марья с размаху обняла Романова и уткнулась в его горячую шею холодным носом.
– Блин, Святик, как же хорошо жить! Мир не пошатнулся, жизнь удалась! Вы мои две скалы... Я прикована к вам цепями. Но... уже привыкла и... вы тоже. Или нет?
Святослав Владимирович хмыкнул "Ещё кто к кому прикован и к какому конкретно месту" и пошёл хлопотать насчёт завтрака для любимой.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская