Анастасия описывала, как после гибели Сергея ее мир перевернулся. Но не только из-за потери жениха. Из-за страшной тайны, которую он ей оставил. Она писала, что Сергей был замешан в контрабанде императорских ценностей. И что большая часть сокровищ, которые он убедил ее спрятать «до возвращения царя», была украдена.
— «…Я не могла допустить, чтобы наследие моей страны было продано за границу, — читала я, и слова, написанные сто лет назад, звучали удивительно современно. — Но я была одна, слабая женщина в вихре революции. И тогда мне на помощь пришел он. Мой красный дьявол. Андрей».
Далее следовали строки, от которых у меня перехватило дыхание. Анастасия подробно описывала, как Андрей Круглов, рискуя всем – карьерой, а главное, жизнью, – помог ей спасти ценности от разграбления. Он перевез тот самый злополучный сундук к себе в имение не для того, чтобы отдать его революционному совету, а чтобы временно укрыть, не дать увезти за границу.
— «…Он говорит, что революция не для мародерства, а для справедливости. Что эти ценности должны принадлежать народу, а не осесть в карманах проходимцев. Какой благородный человек! Я смотрю на него и не верю, что когда-то боялась…»
И самое главное. Строки о любви.
— «…Я не могу больше лгать себе. Моя душа, мое сердце всегда принадлежали ему. Андрею. Этому «красному дьяволу» с глазами, полными огня и веры. Мы любим друг друга. Тайно. И скоро, когда все уляжется, мы поженимся. Я стану Анастасией Кругловой. Какое счастье!»
Я подняла глаза и посмотрела на Алексея. По его бледным щекам текли слезы. Он молча смотрел на дневник, и в его взгляде была целая буря – боль, торжество, оправдание.
— Читайте дальше, — тихо попросил он.
Я перевернула страницу. Записи становились все короче, почерк – более нервным.
— «…Чувствую опасность. За нами следят. Андрей говорит, чтобы я никуда не выходила… Но я снова и снова прихожу в эту пещеру, достаю свою тетрадь, чтобы оставить несколько строк. Не знаю зачем. Так мне легче. Вчера ночью кто-то пробрался в сад… Андрей очень боится… боится не за ценности, а за меня…он говорит, что они предпримут еще одну попытку. Мне страшно…»
И последняя, оборванная на полуслове запись, датированная роковой ночью:
— «Слышу крики… Выстрелы внизу… Андрей, где ты? Я так тебя люб…»
Мы стояли в гробовой тишине. Даже мама не произносила ни звука, вытирая слезу уголком фартука.
— Вот оно… настоящее сокровище, — первым нарушил молчание дядя Ваня. Он взял в руки дневник с благоговением. — Правда. Честь семьи восстановлена, Алексей. Ваш прадед был героем. И он любил.
Алексей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на эту простую бархатную шкатулку, как на величайшую реликвию.
Золото? Драгоценности? Они померкли перед этими хрупкими страницами, которые навсегда смыли клеймо «убийцы» с честного имени и рассказали миру о любви, сильнее смерти и революций.
Мы нашли правду и это было куда ценнее.
*****
Если вы думаете, что после нахождения дневника, оправдания невиновного и поимки преступников наступает заслуженный покой, вы ошибаетесь. Покой – это не про нашу семью. Это как раз тогда, когда кажется, что все кончилось, судьба подкидывает самый главный, оглушительный сюрприз. Как десерт после сытного ужина. Только этот десерт был с таким взрывной начинкой, что мог бы потянуть на отдельный торт.
Мы сидели на веранде, пребывая в состоянии приятной опустошенности. Дневник Анастасии лежал на столе, как главный свидетель торжества исторической справедливости. Мама периодически вздыхала, утирая слезу, и приговаривала: «Вот это любовь у людей была! Не то, что сейчас…» Дядя Ваня смотрел на небо с видом человека, удовлетворившего свое научное любопытство. А я просто наслаждалась тишиной, в которой наконец-то не слышалось ни шипения пуль, ни зловещего шепота столетних тайн.
И тут, словно по расписанию, на нашу лужайку въехал автомобиль майора Волкова. Он вышел из машины не с обычной грозной походкой, а как-то задумчиво, даже медлительно.
— Мир вашему дому, — произнес он, поднимаясь на веранду и снимая фуражку.
— Максим Петрович! — встрепенулась мама. — Ну, что там? Допрашивали своих бандитов?
— Допрашивали, — кивнул Волков, тяжело опускаясь на предложенный стул. — И старичка-боровичка из музея тоже. Такую историю раскопали… Такую историю. Голова кругом.
Мы, словно по команде, придвинулись ближе. Даже дядя Ваня оторвался от созерцания небесной тверди.
— И что же? — не выдержала я.
Волков посмотрел на меня, и в его глазах читалась смесь изумления и какой-то странной, несвойственной ему грусти.
— Оказалось, что ваш седой «краевед»… не кто иной, как внук Анастасии Воронцовой.
В веранде повисла тишина, которую можно было резать ножом. У меня отвисла челюсть. Мама ахнула. Дядя Ваня поперхнулся чаем.
— Что?! — выдохнула я. — Но как? Она же… она пропала!
— Не пропала, — покачал головой Волков. — Ее вывезли за границу. И сундук с сокровищами прихватили. И нанял для этого дела… ее родной отец. Князь Воронцов.
Теперь мы онемели окончательно. Я смотрела на майора, пытаясь осознать масштаб услышанного.
— Вся ее семья, — продолжал Волков, — благополучно эмигрировала после революции. А Настя осталась. Потому что любила. Любила своего «красного дьявола» — Андрея. Больше жизни. Больше семьи. Больше всего на свете. Готова была навсегда остаться в России, в этой смуте, лишь бы быть с ним.
У меня в горле встал ком. Я представила себе эту юную девушку, выбравшую между благополучной, но чужой жизнью за границей и опасным счастьем с любимым.
— Но отец, — голос Волкова стал жестче, — князь Воронцов, не мог смириться с тем, что его дочь собирается связать жизнь с большевиком. Да еще и осталась в стране, где все рушилось. И он, используя свои старые связи, нанял за большие деньги банду бывших белогвардейцев. Их задачей было силой выкрасть Анастасию и заодно прихватить сундук с ценностями, который, как он знал, должен был быть при ней.
Я закрыла глаза. Передо мной встала картина той роковой ночи: крики, выстрелы, оборвавшаяся запись в дневнике… Андрей пытался ее защитить, но его просто оттеснили, а его любимую, увезли навсегда.
— Она… она прожила долгую жизнь? — тихо спросила я, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза.
— Во Франции, — кивнул Волков. — Воспитала детей, внуков. Рассказывала им историю своей любви. И о том, что главное сокровище она оставила в России. Ее внук, тот старик из краеведческого музея, вырос на этих историях и всю жизнь мечтал найти то, что его бабушка оставила в России. Он думал о сокровищах, не подозревая, что Варвара сокровищами считала совершенно не материальные ценности.
Я не могла сдержаться. Слезы текли по моим щекам ручьями. Это была не просто история. Это была настоящая драма, разбивающая сердце.
— Вот это любовь! — воскликнула Евлампия Савельевна, смахивая с ресниц собственную слезинку. — Ради любимого от всего отказаться! От семьи, от богатства, от родины! А он… Андрей… до конца ее искал, но они так и не встретились…
Все сидели, потрясенные. Даже майор Волков смотрел куда-то в сторону, сурово сдвинув брови, но я заметила, как он сглатывает комок в горле.
— Да уж, — произнес он наконец, вставая. — Любовь, она… она сильнее всех революций. Сильнее границ. Сильнее времени. Такая любовь… она раз в сто лет случается.
Он посмотрел на меня. Долгим, непривычно серьезным взглядом.
— Ну, я пойду. Дело закрыто. Все счастливы. Ну, почти все, — сказал Максим, снова покосившись на меня.
И он ушел. А мы еще долго сидели в тишине, каждый со своими мыслями. О любви, которая не смогла победить обстоятельства, но победила время и ложь. О двух сердцах, разбитых жестоким веком.
Я взяла в руки брошь-уроборос. Змея, кусающая себя за хвост. Символ бесконечности. Их любовь оказалась такой – бесконечной, даже разлученной войнами и расстоянием.
— Знаешь, мам, — тихо сказала я. — Может, и у нас тут, на этой даче, где когда-то билось «сердце змеиного гнезда», заведется своя, небольшая, но счастливая любовь. Без таких драм, конечно.
Мама вздохнула, глядя в сторону, где скрылся уазик Волкова.
— А кто его знает, дочка. Жизнь-то она, как этот твой уроборос – все замыкается в странные круги. Главное, чтобы в конце концов он замкнулся на чем-то хорошем.
Я улыбнулась. Наш круг, начавшийся с находки в сирени, замкнулся. И оставил после себя историю, новую дружбу и тихую, светлую грусть по великой любви, которая навсегда осталась здесь, в струящихся родниках и шелесте старой сирени.
*****
Прошла неделя. Страсти поутихли. Алексей Круглов, окрепший после ранения, устроил в местном музее небольшую выставку, посвященную своему прапрадеду, Андрею Круглову. Были там копии дневника Анастасии, фотографии, история о том, как настоящая любовь и честь оказались сильнее клеветы и времени. Имя «красного дьявола» было окончательно очищено. Алексей, поймав меня одним вечером у калитки, сжал мои руки и сказал: «Спасибо. Без вас всех я бы не справился». В его глазах читалась такая искренняя благодарность, что у меня ёкнуло сердце. Но это было щемящее, светлое чувство, не больше.
А потом на пороге нашей дачи возник майор Волков. Не с криком и не с тортом, а с каким-то необычным для него смущением.
— Исаева, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — У меня к тебе… то есть, к вам… деловое предложение.
— Снова борщ варить? — съехидничала я, прислонившись к косяку.
— Что??? Нет! — он откашлялся. — Дело в том, что в нашем районе участились случаи… мелкого хулиганства. А у тебя, как я заметил, глаз цепкий и интуиция… гм… местами работает. Так вот, думаю, может, составишь мне компанию? В вечерних патрулях? Неофициально, конечно. Как гражданский активист.
Он произнес это, глядя куда-то мимо моего плеча, но в его глазах читалось нечто большее. Нечто такое, отчего у меня по спине пробежали приятные мурашки. Это было не предложение о службе, а неумелая, корявая попытка сказать что-то совсем другое.
— Патрулировать? — подняла я бровь. — Вместо того чтобы сидеть вечерами с книжкой?
— Ну да, — он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула знакомая упрямая искорка. — Книжки подождут. А вот поймать какого-нибудь воришку велосипедов – это польза обществу. Да и… не так скучно будет.
Я улыбнулась. Широкая, счастливая улыбка. Этот медведь в погонах пытался заговорить на моем языке. Ярко, криво, но пытался.
— Ладно, майор, — кивнула я. — Беру Вас в напарники. Но предупреждаю, если опять начнете читать лекции о борще – уволюсь.
Он хмыкнул, но глаза его засветились таким облегчением и радостью, что все стало ясно без слов. Очень ясно.
В тот вечер, глядя как закат окрашивает нашу сирень в розовые тона, я поняла: моя жизнь – это и есть самое большое и увлекательное приключение. И впереди, я чувствовала, нас ждут новые тайны. Я потрогала брошь на своей руке. Уроборос поблескивал в лучах заката, и его рубиновые глаза горели уже не зловещим, а теплым, почти живым огнем. Символ любви, пережившей века. И, кто знает, может быть, символ чего-то нового, что только начинается.
На следующий день я отправилась в райцентр, чтобы передать браслет, письма, медальон и дневник в местный музей. Пусть уж все эти артефакты хранятся вместе и рассказывают свою удивительную историю всем желающим.
Сдав все ценности взволнованной директрисе и получив на руки кучу бумаг и даже какую-то грамоту, спешно подписанную директором, я вышла из прохладного здания музея на, залитую солнцем, площадь. И тут мой взгляд упал на маленькую девочку, лет шести. Она одна, совершенно одна, ходила кругами вокруг высокой белой колонны у входа, что-то напевая себе под нос.
Сердце мое сжалось. Ребенок один, родителей нигде не видно. Я не смогла пройти мимо.
— Девочка, — подошла я, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ты одна? Где твои мама с папой?
Малышка остановилась и посмотрела на меня большими, совершенно спокойными голубыми глазами.
— Мама скоро придет, — уверенно заявила она.
— Ну, хорошо, — улыбнулась я. — Может, подождем ее вместе? А то одной скучно.
Девочка пожала худенькими плечиками.
— Стойте, если хотите. Но Вы мою маму все равно не увидите.
У меня дрогнула улыбка.
— Как это не увижу? Почему?
— А вот так! — ребенок сделал таинственное лицо. — Она привидение!
Я округлила глаза.
— К-как привидение? — выдавила я.
— А вот так! — девочка радостно улыбнулась, как будто сообщила самую приятную новость. — Моя мама умерла давно. Но теперь она ко мне приходит, и мы сбегаем из дома, чтобы гулять по городу. Мама сейчас за мороженым полетела. Призраки же летают, да?
Я услышала эти слова и… рот мой открылся сам по себе. По спине пробежал ледяной, совсем не романтичный холодок. Понятно же, что девочка не в себе! Возможно, у нее горе, шок, психологическая травма, и она придумала себе такую фантазию! Нужно срочно найти ее родных, опекунов, полицию!
— Пошли, — твердо сказала я, бережно, но цепко взяв малышку за теплую руку. — Сейчас мы все выясним.
Девочка послушно пошла со мной, продолжая что-то весело напевать. А в моей голове уже стучала мысль: «Боже, неужели опять? Неужели и тут какая-то тайна?»
Но это, как вы понимаете, уже совсем другая история…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.