«Küss mich in den Arsch» («Поцелуй меня в... известное место») — именно эти слова красовались на нарукавной повязке советского добровольца, когда тот старательно демонстрировал ее разъяренному старшине СС.
Григорий стоял по стойке смирно, не понимая ни слова по-немецки, и искренне полагал, что показывает свой главный документ.
Немецкий офицер настолько опешил от такой наглости, что на несколько секунд забыл не только про субординацию, но и про расовое превосходство.
***
Случилось это в 1943 году где-то под Харьковом, когда в немецких частях служило уже больше полумиллиона бывших советских граждан. Их называли «хиви», от Hilfswilliger, «желающие помочь». Только желание у каждого было свое. Кто-то спасался от голодной смерти в лагере, кто мстил советской власти за раскулачивание, а кто просто попал не в то время не в то место.
И вот эта пестрая армия бывших «недочеловеков» ставила немецких теоретиков в такие тупики, что впору было переписывать «Майн кампф».
Как полмиллиона хиви превратили вермахт в Вавилонскую башню
К весне 1943-го каждый четвертый солдат на Восточном фронте говорил «Гутен морген» с заметным акцентом. В армии Паулюса под Сталинградом из каждых ста бойцов двадцать семь были нашими бывшими соотечественниками. Представьте масштаб? Целая дополнительная армия бывших красноармейцев и колхозников, которые теперь носили немецкую форму и пытались запомнить, как по-немецки «патроны кончились».
Григорий попал в эту компанию почти случайно. Парень из-под Полтавы, добродушный, как медведь после зимней спячки, и примерно такой же сообразительный в вопросах большой политики.
В плен он попал в первые дни войны, когда его часть просто растворилась в хаосе отступления. Выбор был незамысловатый. Либо погибнуть в лагере от голода, либо записаться в «добровольные помощники». Григорий выбрал жизнь.
— Ты, Гриша, у нас теперь официально желающий помочь, — объяснили ему немецкие вербовщики через переводчика. — Будешь дрова колоть, воду носить, лошадей кормить.
— А воевать?
— Может, и воевать. Если хорошо себя покажешь.
Григорий показывал себя отлично. Работал за троих, не жаловался, немецкий учил старательно, хотя пока что его словарный запас ограничивался фразами «Арбайт махен» и «Есен ферштеен». Товарищи по несчастью его любили за покладистость и за то, что он делился последней картошкой. Немцы тоже были довольны, ведь такие «Иваны» (так они всех советских называли) были на вес золота.
Беда была в том, что Григорий выглядел как образцовая жертва для любого немца, который хотел показать свою власть. Невысокий, круглолицый, всегда немного растерянный. И вот его постоянно посылали то дрова наколоть, то воды принести, то конюшню почистить. Товарищи видели, что парня затирают, и решили его защитить. По-солдатски. Креативно.
— Слушай, Гриша, — сказал ему один бывший сержант из Житомира, — мы тебе повязку особую сделаем. Немцы увидят и сразу отстанут.
Нашелся среди хиви грамотей, который немецкий знал хорошо. И написал он на повязке готическими буквами: «Küss mich in den Arsch». Григорию объяснили, что это значит «Особо ценный работник». Тот поверил, а почему бы не поверить? И стал эту повязку носить с гордостью.
Месяца три все было тихо. Немцы, видевшие повязку, почему-то начинали ухмыляться и отходили. Григорий думал, что работает система, уважают его теперь. А потом судьба свела его с тем самым старшиной, который про хиви в части не знал ровным счетом ничего.
Когда солдатская смекалка столкнулась с прусской педантичностью
Старшина Курт Мюллер только что прибыл из отпуска и обнаружил в части каких-то подозрительных типов в немецкой форме, которые выглядели не по-арийски и говорили на непонятном языке. Никто его не предупредил, что пока он лечился после ранения, часть пополнили «восточными добровольцами». Для Курта, который свято верил в расовую теорию и считал славян недочеловеками, это было как гром среди ясного неба.
Первым ему попался именно Григорий. Тот как раз нес ведра с водой и, увидев немецкого унтер-офицера, хотел поприветствовать его, но не знал, как это делается правильно. В Красной армии отдавали честь под козырек, а здесь что? Григорий остановился и посмотрел на старшину.
— Почему вы не приветствуете меня! — рявкнул Мюллер по-немецки.
— Никс понимай русский! — честно ответил Григорий, ставя ведра на землю.
Курт был в шоке. Во-первых, от того, что какой-то недочеловек смеет носить немецкую форму. Во-вторых, от того, что этот недочеловек еще и не понимает команд. В-третьих, от наглости, он стоит и смотрит с недоумением.
— Документы! — заорал старшина, переходя на международный язык жестов.
Григорий обрадовался. Документы! Это он понимает. И с гордостью показал свою нарукавную повязку, единственное, что отличало его от обычного военнопленного.
Курт прочитал надпись и чуть не подавился собственной слюной.
«Küss mich in den Arsch» — «Поцелуй меня...».
Этот русский варвар предлагал ему, унтер-офицеру германской армии, нечто невообразимое!
— Что... что это значит?! — прохрипел старшина, указывая на повязку дрожащим пальцем.
Григорий понял только интонацию и подумал, что немец восхищается его высоким статусом. Еще шире улыбнулся и стал тыкать в повязку пальцем, всем видом показывая, мол, вот он я, особо ценный работник!
Мюллер побагровел. Этот славянский унтерменш не только издевается над ним, но еще и радуется этому! Такого унижения Курт не испытывал давно.
— Как вы смеете?! — заревел он, хватаясь за пистолет.
— Никс понимай русский! — повторил Григорий, но уже с опаской. По тону понял, что-то не так.
К счастью, шум привлек внимание лейтенанта Вебера, который как раз проходил мимо. Увидев старшину в состоянии, близком к инфаркту, и растерянного хиви с повязкой, он мгновенно понял, в чем дело.
— Курт, что происходит? — спросил он, с трудом сдерживая смех.
— Этот... этот русский... — Мюллер тыкал в повязку пальцем, как в змею. — Посмотрите, что на ней написано! И он мне ее показывает! Мне!
Вебер прочитал и покрылся красными пятнами от смеха, который он пытался подавить.
— Штурмбаннфюрер, это недоразумение, — сказал он официальным тоном. — Этот человек не понимает, что написано на повязке. Его товарищи сыграли с ним в шутку.
— Шутку?! — взвился Курт. — Они издеваются над государственными символами!
— Штурмбаннфюрер, — терпеливо объяснил лейтенант, — если они сражаются наравне с нами, то наше товарищество не должно ограничиваться общим правом быть застреленным в бою. Оно должно распространяться и на каждую пуговицу, включая право на солдатские шутки.
«Они сражаются наравне с нами»
Лейтенант Вебер был из тех офицеров, которые воевали. За два года на Восточном фронте он насмотрелся всякого. Видел, как «недочеловеки» вытаскивали раненых немцев под огнем. Видел, как русский хиви закрыл собой немецкого солдата от гранаты. Видел, как эти «расово неполноценные» люди сражались лучше иных арийцев.
И видел он, как рушится на практике вся эта красивая теория о господах и рабах. Когда свистят пули, никого не волнует цвет глаз и разрез черепа. Важно только одно, прикроет ли тебе спину товарищ, который стоит рядом.
— Но как же государственная дисциплина? — не сдавался Мюллер. — Как же порядок?
— Порядок, Курт, это когда враг разбит, — ответил Вебер. — А для этого нам нужны все, кто готов воевать. Включая Григория с его повязкой.
Старшина еще долго буркал что-то про упадок нравов и размывание расовых принципов. Но в конце концов сдался. А Григорию спокойно объяснили, что надпись на повязке означает совсем не то, что ему говорили.
Украинец сначала расстроился, он думал, он действительно особо ценный. Потом рассмеялся. Шутка как шутка, солдатская.
Повязку ему, конечно, сменили. Но история разошлась по всему фронту. Рассказывали ее и в окопах, и в блиндажах, и в госпиталях. Смеялись все, и немцы, и хиви, и даже политруки из особых отделов, когда им передавали эту байку через перебежчиков.
А вот финал этой истории был уже не смешным.
Когда война покатилась к концу, судьба «хиви» стала трагической. Немцы их бросили. Союзники передали их СССР по ялтинским соглашениям. Из тех, кто выжил в плену, мало кто дожил до амнистии. Григория ждала незавидная участь, как и многих, кто оказался пособником оккупантов. А ведь он хотел жить. И выжить в той суровой обстановке, в которую его закинула история.
Судьбы складывались по-разному. Множество раненых «хиви» столкнулись с суровой участью весной 1945-го просто потому, что носили немецкую форму.
А миллионы советских военнопленных не пережили концлагерей, те, кто не согласился стать «помощником».
Когда смех важнее истины
Вот такая история. Григорий со своей дурацкой повязкой оказался сильнее всей нацистской пропаганды. Потому что показал, что люди остаются людьми при любой власти. Со всеми своими слабостями, страхами и желанием жить. И с удивительной способностью смеяться даже тогда, когда смеяться не над чем.
Я хотел бы особо подчеркнуть,
что этот рассказ ни в коей мере не восхваляет и не оправдывает ни нацистский режим, ни тех, кто ему пособничал. Судьба «хиви» — это, прежде всего, трагедия, показывающая, какой сложный и порой бесчеловечный выбор стоял перед людьми. Цель этой истории лишь показать один из многих парадоксов того страшного времени, а не давать моральную оценку его участникам.