Мне досталась эта квартира. Не дар, нет. Скорее, наследственная болезнь. Отец ничего после себя не оставил, кроме этих бетонных стен. Двушка в Москве. Вот я в ней и схоронился. Доживаю свою безрадостную жизнь. Ни семьи, ни карьеры. Убежище, чтобы тихо, без лишних звуков, дожить свои дни. Не на улице, хоть с каким-то комфортом.
Вот она — квартира. Вот я. И вот тишина. Это всё, что есть. Аксиома. И из этого ничего не следует. Никакого «потом». Просто бесконечное, растянутое «сейчас», которое будет длиться до самого конца.
Раньше было как-то проще. Жил в хрущёвке, развалюхе, которая дышала сыростью и отчаянием. Стены в плесени. Соседи сверху постоянно заливали, и с потолка капало — медленные, размеренные слёзы самого дома. Всё там было честно. Безнадёжность была явной, её можно было потрогать рукой на холодной стене.
А потом пришла реновация. Не судьба, нет. Городская администрация. Безликая машина, которая перемалывает жизни, выдавая на выходе новые метры. Мне дали этот «шикарный дом». Пластиковые окна, от которых не дует. По бумагам — 58 квадратов. Новые, бездушные соседи, чьих лиц я даже не запоминаю. Чисто. Стерильно. Как в больнице.
Когда переезжал, было дурацкое чувство. Словно щёлкнет что-то. Словно вот сейчас всё начнётся. Новые стены впитают новые воспоминания. Я был глупцом. Я не начал новую жизнь. Я просто перетащил сюда свой старый багаж — своё одиночество, свою апатию, свою боль. И распаковал его здесь, в этих белых, чистых стенах. Всё то же самое, просто в упаковке посвежее.
Экскурсия, что ли… Заходите, если хотите.
Только ноги вытрите, ламинат новый, блестит. Мне в общем-то всё равно, но этот блеск — последняя видимость какого-то порядка. Хотя кому я вру? Лет через десять он протрётся, как и всё в этой жизни. Как и я. Но пока — вот, блестит. Словно у кого-то здесь и правда есть будущее.
А будущего нет. Это самый страшный обман. Есть только одно и то же. День, который клонируется сам в себе. Ночь, которая не приносит отдыха. Один и тот же потолок, на котором я изучил каждую трещинку. Один и тот же вид из окна. Одни и те же мысли, которые ходят по кругу, как заключённые.
Коридор.
Длинный, непроходимо длинный. Как мои бессонные ночи. Ведёт в две комнаты. Две двери. Два варианта несуществующего выбора.
Одну я называю «спальней». Место, где я пытаюсь отключиться. Редко получается. Другую — «комната, в которую я почти не захожу». Это не комната. Это памятник тому, чего не было. Голые стены. Ни ковра, ни картины. Просто пустота. Иногда думаю: «Вот, тут могла бы быть детская. Там — кровать для жены. Тут могла бы кипеть жизнь». Но кому я такой нужен?
Девушке, которой хватит одной квартиры? Ха. Такие приходят, осматриваются. Видят стены — чистые, но мёртвые. Чувствуют тишину — она давит. Потом начинается: «Да почему ты не можешь быть как все? Найди работу, займись чем-то, хватит киснуть!» Они не понимают. Это не кислота. Это — состояние. Как вода — мокрая, а камень — твёрдый. Я — камень на дне. А камню незачем плыть.
Семья — это деньги. Постоянные, изматывающие. Стресс, обязательства, бесконечные «надо». Я не могу дать даже этого. Квартира — просто бетонная коробка. Не более. Но она — моя. И в этом есть какая-то жалкая гордость.
Работать? Нет, спасибо. Я не из тех, кто верит в «цели» и «развитие». Ересь, придуманная системой, чтобы оправдать бег по кругу, в котором нет финиша. Я видел, к чему он приводит. К сожалению, что жизнь потратил на дело, которое ненавидишь.
Иногда в соцсетях вижу бывших одноклассников. Ипотеки, карьеры, машины, дети. Они называют это «успехами». А я — нет. Не взлетел. Даже не подошёл к взлётной полосе.
Зато у меня нет кредитов. Никто не требует с меня платить за иллюзию счастья. И это, наверное, единственное, в чём я их превзошёл. Я свободен от долгов. И пойман в капкан этой свободы.
А ведь есть те, кому и этого нет. Кто просыпается ночью в холодном поту от мыслей об ипотеке. Кто считает копейки до зарплаты, чтобы оплатить съёмную конуру в подмосковной хрущёвке, где те же плесневелые стены, но за которые ещё и платить надо. Всю жизнь. Вечный дёрганный танец на базаре: «Хозяин, можно я ещё на месяц?». У них нет даже этого жалкого права на тихое угасание в собственном углу. Их безнадёжность — шумная, суетливая, унизительная. Они платят за воздух, который я здесь бесплатно и бесцельно перекачиваю лёгкими.
Я иногда вижу их — в метро, в маршрутках. Измождённые лица, глаза, вчитавшиеся в цифры в банковском приложении. Они бегут. Бегут без остановки, по одному и тому же кругу: работа-дом-работа. Как белки в колесе, которые уверены, что если бежать достаточно быстро, то впереди обязательно будет сыр. А сыра нет. Есть только колесо. Ипотека на двадцать лет. Аренда до гробовой доски. Они продали свою жизнь в рассрочку, и теперь отрабатывают каждый день, как каторжники. Их жизнь — это сплошное «надо». Надо платить. Надо терпеть. Надо улыбаться начальнику. Надо делать вид, что всё нормально.
Им некогда поднять голову и понять, что они, как и я, уже в своей ловушке. Просто их ловушка — подвижная, на колёсиках, и она ездит по расписанию. Они платят за право называть чужой угол своим на месяц. Платят за призрачную стабильность, которую в любой момент может отозвать чужое настроение или очередной кризис. Их печаль — это не тихая вода, как у меня, а бурлящая, грязная пена от постоянного стресса. Они так сильно хотят того, что есть у меня, что готовы за это продать душу. А я… я просто не знаю, что с этим делать.
Так кто из нас более жалок? Я, у которого есть эта бетонная клетка, но нет сил выйти из неё? Или они, у которых есть силы бежать, но нет своей клетки, и они мечтают о такой же, чтобы наконец-то устало остановиться, как я, и понять, что бежали-то в никуда?
Их жизнь сложнее. Наполненнее? Нет. Просто сложнее. В их печали больше суеты, больше видимых причин для слёз. Моя же печаль — стерильна. Абстрактна. Как дорогой, но бесполезный арт-объект в центре пустой белой комнаты.
Так что не завидуйте мне. Эта квартира — не приз. Это констатация факта. Факта моего поражения. А их аренда и ипотека — это процесс поражения, растянутый на всю жизнь, ежедневный и мучительный. Возможно, даже более жестокий.
Если вывернуть душу наизнанку, там иногда шевелится что-то тёплое, живое, постыдное. Проснуться утром не в гробовой тишине, а чтобы кто-то буркнул спросонья: «Кофе сделал?». Чтобы пахло не одиночеством, а завтраком. Чтобы в ванной стояла вторая зубная щётка. Но это не про меня. Это про других — нормальных, цельных. У них внутри есть стержень, на который можно нанизать жизнь. У меня — пустота.
Кухня. Царство одиноких пельменей.
Вот она. Механизм по переработке топлива для дальнейшего существования. Иногда стою у окна, смотрю на закат и думаю: «Вот оно. Счастье. Своя жилплощадь».
Счастье. Какое неуместное слово. Нет. Скорее, отсутствие особо острых проблем. Не надо снимать. Не надо унижаться перед арендодателями. Можно до конца дней есть одни и те же пельмени — и никто не скажет ни слова. Абсолютная свобода в выборе способа своего угасания.
Балкон.
Там я курю. Сигарета — единственный процесс, у которого есть начало и конец. Маленький, понятный ритуал. Смотрю, как в других окнах зажигается свет. Где-то там — семьи. Ссоры. Смех. Детский плач. Жизнь. А у меня — тишина. Глубокая, проникающая, как радиация. Ею можно дышать, её можно потрогать. Она давит на уши. И ведь тишина — это вроде бы неплохо? Никто не кричит. Никто не требует отчёта. Никто в тебе не разочаровывается.
Ванная.
Зеркало я так и не повесил. Бреюсь в коридоре, наощупь. Зато не надо смотреть себе в глаза. Стиральная машинка — мой верный друг. Она не задаёт вопросов. Просто гудит, перемалывая грязное бельё. Хоть какое-то движение в этом застывшем мире.
Комната.
Мой трон. Телевизор, диван, шкаф. Телевизор не работает. Я его не чинил. Зачем? Чтобы слушать, как чужие, довольные голоса рассказывают о чужих, полноценных жизнях? Нет уж.
Иногда приходит друг. Такой же потерянный. Мы не говорим о будущем. Его для нас нет. Сидим, смотрим в стену. Иногда обсуждаем, какая жизнь — штука бессмысленная и жестокая.
Кому это всё достанется?
Когда-нибудь я умру. Скорее всего, скоро. Не потому что хочу. Просто организм сдаётся, когда понимает бессмысленность сопротивления. И кому-то достанется эта квартира. Какому-нибудь далёкому племяннику. Обрадуется. Продаст и купит себе немного того самого «счастья». А пока — вот она, моя крепость. Моя тюрьма.
Заходите, если хотите. Только ненадолго. Я уже привык к тишине. Я сросся с ней. А то вдруг мне понравится, что кто-то есть. Что в этой коробке есть ещё одно живое, дышащее существо. А потом вы уйдёте. Дверь закроется. Щёлкнет замок. И наступит тишина. Но это будет уже другая тишина. Она будет громче и гуще. Потому что будет напоминать о том, чего нет. О том, что могло бы быть, но не случилось. И уже никогда не случится.
Я мог бы, конечно, всё изменить. Теоретически. Это самое страшное — осознание этой теоретической возможности. Выкрасить стены. Купить мебель. Сходить к врачу. Найти работу. Сделать шаг. Всего один шаг.
Но я не буду.
Потому что это не изменит главного.Квартира останется квартирой. Одиночество — одиночеством. А я так и буду сидеть здесь, в центре этой идеальной пустоты, слушая, как тикают часы на кухне. Часы, которых у меня нет. Потому что я нищий даже для их покупки. Нищий духом, нищий надеждой.
И я жду. Хотя уже не знаю — чего. Не смерти. Не чуда. Просто… продолжения. Продолжения этой бесконечной паузы.
Зато вид на Москва-Сити открывается хороший. Особенно ночью. Огни, как светлячки, танцующие на краю пропасти. Кажется, будто где-то там, в этих башнях, кипит жизнь. Решаются судьбы. Там — будущее. Недостижимое.
Но это не про меня.
Я просто стою на своём балконе,в своей клетке, и смотрю. И жду, когда огни погаснут, и наступит утро, которое принесёт ещё один такой же день, как вчера. И как завтра.
В общем, всё достаточно печально. Я не пью, как отец. Видел, к чему это приводит. Но с каждым днём я понимаю его всё лучше. Не оправдываю. Нет. Просто начинаю видеть мир его глазами. А он — плоский, серый и бесконечно одинокий.
Каждый день один и тот же: проснуться, понять, что ничего не изменилось, и снова закрыть глаза. Потом встать — не потому что хочется, а потому что надо. Хотя кому надо? Мне уже ничего не надо.
Соседи за стеной иногда смеются. У них ребёнок. Маленький. Слышу его топот. Иногда подхожу к стене и прикладываю ладонь. Будто так можно украсть немного их тепла, их жизни. Но стена холодная. Бетонная. Непробиваемая. Она ничего не пропускает.
Вот и всё.
Моя жизнь—это двушка в Москве. И тишина.
Вот такие дела. Всем спасибо.