Глава 8. Хранитель Разума
Крым, на стыке 1919-го и 1920-го, превратился в замерзающий Ноев ковчег, отчаянно цепляющийся за жизнь посреди бушующего красного потопа.
На этот последний клочок старой России, как на последний берег, выбрасывало волнами беженцев: измотанные остатки Белой армии, растерянных аристократов, потерявшую почву под ногами интеллигенцию. Всех, кто бежал от огня и ужаса, охватившего страну.
Маленький губернский Симферополь раздулся, затрещал по швам, не в силах вместить столько горя и надежд. Люди спали вповалку, в ледяных квартирах, в сырых подвалах, на продуваемых сквозняками вокзалах.
Голод, серый и безжалостный, соседствовал с лихорадочным, почти истеричным блеском последних балов. А по улицам уже кралась новая, невидимая армия — армия вшей, неслышно несущая на своих лапках приговор — сыпной тиф.
***
Владимир Иванович Вернадский, великий учёный, создатель и первый президент Украинской академии наук, оказался здесь почти волею случая. Он бежал из Киева, когда город в очередной раз переходил из рук в руки, словно разменная монета в кровавой игре.
В Симферополе его ждала призрачная тишина Таврического университета, где седые профессора отчаянно пытались делать вид, что наука ещё существует, что ещё можно говорить о вечном, когда рушится сиюминутное. Его верная Наталья Егоровна с неимоверным трудом нашла им пристанище — две комнаты в профессорском доме.
Холодные, пустые, гулкие, но свои. Свои. Какое драгоценное слово в этом мире, где всё стало чужим.
Вернадский с головой ушёл в работу, как в спасительный омут. Читал лекции изголодавшимся по знаниям студентам, строил планы научных экспедиций по Крыму, писал, писал, писал…
Он гнал от себя мысли о том, что творится там, за Перекопом. Гнал мысли о детях, затерянных где-то в охваченной пламенем Европе, о будущем, которого, казалось, больше не существовало.
А потом болезнь нашла его. Она подкралась тихо, но ударила со всей свирепостью. Началось с озноба. Не просто холода, а такого лютого, ледяного ужаса, что зубы выбивали барабанную дробь, а тело под тонким одеялом сотрясалось в мелкой, унизительной дрожи.
Следом пришёл жар. Сухой, испепеляющий, выжигающий изнутри. Мир сузился до размеров душной комнаты, до скрипа старой кровати и тревожного, родного лица Натальи Егоровны, склонившейся над ним с мокрой тряпкой — единственным лекарством.
— Тиф… сыпной… — старый доктор, которого удалось найти с огромным трудом, произнёс это слово как приговор и бессильно развёл руками. — Лекарств нет. Только уход и… воля Божья.
И началось погружение во тьму. Мир рассыпался на горящие осколки. Время исчезло. Остались лишь волны: то ледяной холод, когда казалось, что кровь превращается в мелкие кристаллики льда, то нестерпимый жар, когда простыни под ним становились мокрыми от пота, а в голове стучал раскалённый молот. И жажда. Всепоглощающая, мучительная жажда, превращавшая язык в сухой, шершавый камень, царапающий нёбо.
Сознание стало похоже на разбитое зеркало, в каждом осколке которого мелькали обрывки прошлого. Вот дядя Евграф, его рука указывает на рассыпанные по ночному небу звёзды Млечного Пути: «Книга, которую завещано прочесть…»
Вот строгий профессор Докучаев стучит мозолистым кулаком по комку чернозёма: «Живая кожа планеты, Владимир Иванович, живая!»
Вот испуганное лицо друга, Сергея Ольденбурга, в ту роковую ночь у Невы…
Вот любимые глаза Наташи, когда она, смутившись, шепчет «да»…
Вот холодный блеск сабель конной полиции в коридорах Московского университета… Вот чёрный дым пожаров над Киевом…
Голоса вихрем кружились в голове, спорили, кричали, шептали, обвиняли. «Предатель… Бросил детей… сбежал…» «Герой… Спасает науку для будущего…» «Безумец… Кому нужна твоя наука, когда мир горит синим пламенем?» «Пророк… Ты должен выжить, ты должен сказать им…»
Он метался по кровати, сбрасывал мокрое одеяло, пытался встать, куда-то бежать. Наталья Егоровна и приютившая их хозяйка, две слабые женщины, с трудом удерживали его огромное, обессилевшее тело.
— Володя, тише, родной… Тише… Выпей хоть глоточек…
Вода обжигала горло. Реальность на мгновение прорывалась сквозь огненный туман — заплаканное лицо жены, знакомая трещина на потолке… А потом снова провал во тьму, в огненный, сводящий с ума вихрь.
И в какой-то момент, на самом пике этого бреда, когда казалось, что тело вот-вот сдастся, произойдёт последний выдох, случилось нечто невероятное. Хаос вдруг обрёл структуру. Голоса слились в один. Тьма расступилась, и перед его внутренним взором развернулись картины. Не воспоминания. Это были картины будущего.
Он увидел себя, плывущим на большом белом корабле. Не бегущим, а отправляющимся с важной миссией. Вот Англия. Древние, покрытые мхом камни Стоунхенджа, окутанные молочным туманом. Он гуляет среди них и думает о вечности, о циклах жизни и смерти.
Потом — Америка. Огромные, сияющие города из стекла и стали. И он, уже седой, но прямой и полный сил, строит там институт. Не просто институт. Институт Живого Вещества. Его мечта, дело всей его жизни. Учёные со всего мира съезжаются к нему. Он учит их читать ту самую «книгу», что написана не буквами, а атомами, энергией, жизнью.
Видения были яркими, почти осязаемыми. Он видел лица коллег, слышал их голоса, спорящие на разных языках, чувствовал специфический запах лабораторий. Он видел себя, работающим до глубокой старости. И он увидел… число. Чёткое, ясное, выведенное невидимой рукой. 82. «Я умру в 82 года», — пронеслась в голове не мысль, а знание. Уверенное, спокойное и неопровержимое, как научный факт.
Он не спал и не бредил в обычном смысле. Он лежал на своей койке в холодном Симферополе, чувствовал лихорадочный жар своего тела, слышал тихий, сдавленный плач Натальи Егоровны за дверью. Но одновременно он был там, в будущем, проживая свою ещё не случившуюся, но уже предначертанную жизнь.
И тут он услышал Голос. Это был не один из спорящих голосов его бреда. Это был другой голос. Спокойный, могучий, идущий не снаружи, а из самой глубины его естества.
«Тебе суждено сказать человечеству новое, — говорил Голос. — В том учении о живом веществе, которое ты создаёшь. Это есть твоё призвание. Твоя обязанность, наложенная на тебя. Которую ты должен проводить в жизнь. Как человек, чувствующий внутри себя голос, призывающий к деятельности».
Вернадский сразу узнал этот Голос. Это был тот самый «Демон Сократа» — внутренний гений, тайный советчик, о котором писал Платон. Голос интуиции, голос высшего разума, который лишь в пограничных состояниях, на грани жизни и смерти, прорывается сквозь пелену обыденности.
И Владимир Иванович всё понял. ВСЁ ПОНЯЛ. Его жизнь имела великий смысл. Его работа была не просто научным поиском. Это была МИССИЯ. Он должен был выжить не ради себя, не ради семьи, не ради науки как таковой. Он должен был выжить, чтобы исполнить эту миссию.
Чтобы передать людям знание, которое ему открылось. Знание о том, что Жизнь — вечная, всепроникающая космическая сила, и что человек — не царь природы, а её разум, её инструмент для перехода на новую стадию — в ноосферу.
«Это учение может оказать такое же влияние, как книга Дарвина», — пронеслось в его сознании. И это была не гордыня. Это была констатация факта, открывшегося ему там, на пороге вечности.
Когда на рассвете Наталья Егоровна, боясь дышать, вошла в комнату, готовясь увидеть самое страшное, она замерла на пороге. Жар спал. Владимир Иванович лежал тихо, глаза его были открыты и осмысленно смотрели в потолок.
Он был страшно худ, бледен, как полотно, но в его взгляде больше не было безумия. Было абсолютное спокойствие. И какая-то новая, неведомая, несокрушимая сила.
— Наташа… — прошептал он едва слышно. — Дай мне бумаги… и карандаш… Я должен записать… пока не забыл…
Он выжил. Вопреки всему. Вопреки отсутствию лекарств, вопреки голоду, вопреки здравому смыслу. Он выжил, потому что теперь ему было ЗАЧЕМ жить.
Голос Демона Сократа, услышанный им на пороге смерти, стал его путеводной звездой. Отныне он твёрдо знал свой путь. И ничто — ни революции, ни войны, ни тюрьмы — не могло его с этого пути свернуть.
🤓 Дорогие читатели, благодарю за интерес и поддержку. Буду рад услышать ваши мысли и комментарии о сюжете — ваше мнение важно для меня.