Он был штормом, а она – неподвижным, холодным утесом, о который разбивались все его волны. Артём привык брать желаемое силой, обаянием или деньгами. Но София стояла перед ним, прямая и спокойная, и её молчаливый отпор был крепче любой брони. Он хотел её с той самой минуты, как увидел на корпоративе – невысокую, хрупкую, с пшеничными волосами и огромными серыми глазами, в которых читалась насмешка над всем миром. И в первую очередь – над ним.
Его влечение было отравлено злостью. Она игнорировала его «случайные» встречи у кофемашины, парировала колкости на совещаниях легким подъемом брови, а его откровенное предложение «обсудить проект за ужином» отклонила с вежливой, ледяной улыбкой: «Боюсь, это выходит за рамки моих должностных обязанностей, Артём Викторович».
Этот отказ стал навязчивой идеей. Он ловил её запах – свежий, как морозный воздух, – проходя мимо, и ему хотелось схватить её за тонкую кисть руки и притянуть к себе, чтобы доказать свою власть. Чтобы заставить эти насмешливые глаза потухнуть и наполниться страстью. Его желание было сродни желанию сломать, подчинить.
Перелом наступил в душный летний вечер, когда они случайно задержались вдвоем в офисе, дописывая срочный тендерный проект. Гроза, копившаяся весь день, обрушилась на город тропическим ливнем. Свет на мгновение погас и, мигнув, зажегся вновь, застав их в напряженной тишине. София сидела у окна, и в её глазах, отражавших сверкающие сполохи, он увидел не насмешку, а усталую, почти детскую уязвимость.
«Вы боитесь грозы?» – неожиданно для себя спросил он, и голос его прозвучал тише и мягче, чем обычно.
Она вздрогнула и посмотрела на него. «Нет. Я её уважаю. В ней есть честность. Она не притворяется».
В этот момент что-то щёлкнуло внутри него. Он подошел ближе, не для того, чтобы нависнуть, а просто чтобы быть рядом. Он видел, как под тонкой кожей её запястья стучит пульс. Её дыхание было ровным, но губы слегка приоткрылись. И это было не приглашение, а та самая честность, о которой она говорила.
Артём поднял руку и кончиками пальцев отодвинул прядь волос с её щеки. Прикосновение было подобно молнии – тихой, но прожигающей всё нутро. Она не отстранилась. Она смотрела на него, и в её серых глазах бушевала своя гроза – из страха, любопытства и чего-то ещё, что заставило его сердце сжаться.
Он не поцеловал её. Вместо этого его пальцы медленно, почти с благоговением, проследовали по линии её челюсти к подбородку. Это было исследование, а не захват. Он чувствовал тепло её кожи, её мелкую дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. Мир сузился до пространства между их телами, до шепота дождя за стеклом и до гула электричества, которое было уже не в проводах, а в их жилах.
Он наклонился, и его губы коснулись её шеи, там, где пульсировала жизнь. Это был не поцелуй, а вопрос. Дыхание Софии прервалось, и её рука инстинктивно легла ему на грудь, не отталкивая, а как бы ища опоры. Он чувствовал, как под его ладонью, лежавшей на её талии, всё тело её напряглось, а затем медленно, неохотно расслабилось, откликаясь на его молчаливое прошение.
Их первое соединение было не взрывом, а медленным, мучительным и прекрасным погружением. Когда его пальцы нашли пряжку её платья, он встретил её взгляд – вопрос и разрешение, данное без слов. Ткань с шелестом соскользила на пол, и он впервые увидел не миф, не противницу, а просто женщину – хрупкую, прекрасную и невероятно сильную в своей обнаженной уязвимости.
Её кожа оказалась прохладной, как мрамор, но под ней бушевал огонь. Каждое его прикосновение было теперь не требованием, а просьбой; каждое её движение – не уступкой, но даром. Они не говорили, их тела вели тихий, древний диалог. Он изучал изгибы её спин, как карту неизведанных земель, а её пальцы впервые, неуверенно, впились в его плечи, не отталкивая, а притягивая.
Когда он, наконец, вошёл в неё, это было похоже на возвращение домой, о существовании которого он не подозревал. В её глазах, широко открытых, не было ни капитуляции, ни победы. Было лишь полное, ошеломляющее признание. Признание в том, что эта битва была лишь преддверием этого момента, что вся их вражда была искаженной формой жажды.
Их ритм рождался сам собой, под аккомпанемент затихающего ливня. Это не был яростный натиск, каким он когда-то представлял их близость. Это было глубокое, пронзительное единение, в котором стирались границы между телом и душой. В её тихом стоне, приглушенном в изгибе его шеи, он услышал не звук обладания, а отзвук собственного освобождения от власти, которую он над собой же и воздвиг.
В ту ночь он понял всё. Он понял, что хочет не завоевать её, а познать. Что её сопротивление было не стеной, а дверью, и он, наконец, нашёл ключ – не силу, а смирение перед той силой, что таилась в ней. Его пальцы, сплетённые с её пальцами, были уже не цепью, а мостом.
Артём понял это, держа её в полумраке офиса, под аккомпанемент стихающего ливня. Он хотел её не для того, чтобы положить к своим ногам как трофей. Он хотел разгадать загадку в её глазах, понять источник её силы, прикоснуться к той самой честности, которая сияла в ней даже в гневе. Его физическое влечение никуда не делось, оно стало лишь частью чего-то большего – сложного, мучительного и бесконечно притягательного. Он хотел не тело, а душу, которая до последнего сражалась за свою свободу. И впервые в жизни он был готов не брать, а просить.