Солнце пробивалось сквозь немытые окна нашей съемной двушки, рисуя на линолеуме бледные квадраты. Миша, мой шестилетний сын, сидел за столом и сосредоточенно ковырял ложкой в тарелке, пытаясь выловить изюминки. Его щеки были по-детски пухлыми, но под глазами залегли едва заметные тени, которые видела, наверное, только я.
Наши дни строились вокруг Мишиного здоровья. Это была не простуда и не грипп, а что-то более сложное, запутанное, требующее постоянного внимания и, что самое главное, денег. Дорогущие кремы, которые мы заказывали из-за границы, специальные курсы массажа, консультации у узких специалистов в столице — все это съедало наш семейный бюджет без остатка. Я работала бухгалтером на полставки из дома, чтобы быть рядом с сыном, а мой муж Андрей трудился менеджером в какой-то торговой компании. Мы жили, как говорится, от зарплаты до зарплаты, постоянно что-то выкраивая и на чем-то экономя.
Зато мы вместе, мы семья, — успокаивала я себя, когда в очередной раз отказывалась от покупки новой куртки или сапог. — Главное, чтобы Миша был здоров.
В тот день Андрей вернулся с работы раньше обычного. Я сразу почувствовала что-то неладное. Он не поцеловал меня, как всегда, а молча прошел на кухню, опустился на табурет и уронил голову на руки. Его плечи поникли, вся его фигура выражала крайнюю степень усталости и уныния.
— Что случилось, Андрюш? — я подошла и осторожно коснулась его плеча.
Он поднял на меня тяжелый взгляд.
— Премию отменили. И вообще… сокращения намечаются. Сказали затянуть пояса.
Внутри у меня все похолодело. Премия, на которую мы так рассчитывали, должна была пойти на следующий курс лечения для Миши. Без нее мы его просто не потянем.
— Как… как отменили? — прошептала я, хотя и так все поняла. — А как же Миша? Нам через три недели нужно начинать…
— Я не знаю, Оль, — он отстранился от моей руки. — Я не знаю. Что-нибудь придумаю. Но сейчас денег нет. Совсем. Придется отложить.
Отложить. Это простое слово прозвучало как приговор. Каждый пропущенный курс откатывал нас назад, все наши усилия шли насмарку. Я молча отошла к окну, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Хотелось кричать, плакать, биться головой о стену, но я знала, что это не поможет. Андрею тоже было тяжело. Я должна его поддержать.
Я развернулась, натянула на лицо ободряющую улыбку и сказала:
— Ничего. Мы справимся. Прорвемся. Может, я попробую взять больше работы?
Он благодарно кивнул, но в глазах его была все та же глухая тоска.
А через пару дней позвонила его мама, Тамара Павловна. Она жила одна в своей квартире и владела старенькой дачей, доставшейся ей от родителей. Эта дача была ее вечной головной болью и одновременно поводом для жалоб.
— Оленька, здравствуй! — защебетала она в трубку. — Как вы там? Как Мишенька?
— Здравствуйте, Тамара Павловна. Потихоньку.
— Послушай, я тут со своей развалюхой совсем замучилась! Крыша течет так, что ведра подставлять не успеваю. Соседи — просто кошмар какой-то, вечно шумят. Забор покосился… Продать бы ее к лешему, да кто ж такую купит?
Я слушала ее вполуха, мысленно подсчитывая, где еще можно урезать расходы. Жалобы свекрови на дачу были привычным фоном нашей жизни.
— А я тут смотрела объявления, — продолжала она, не дождавшись от меня сочувствия. — Есть такие чудесные дачные поселки новые! Домики небольшие, но аккуратные. Все удобства, охрана. И природа вокруг! Представляешь, утром выходишь на крылечко с чашечкой чая… Эх, мечты, мечты…
Я вежливо хмыкнула и, сославшись на то, что у меня каша на плите, попрощалась. Когда я пересказала этот разговор Андрею, он как-то нервно дернул плечом.
— Мама вечно что-нибудь придумает. Не обращай внимания. Мечтать не вредно.
Его реакция показалась мне странной. Обычно он с юмором относился к фантазиям матери, а тут… будто его задели за живое. Но я списала это на стресс из-за работы и проблем с деньгами. Я еще не знала, что это был лишь первый, самый тихий звоночек в оглушительной симфонии лжи, которая вот-вот должна была обрушиться на нашу семью.
Началась странная, тягучая полоса безденежья и отчуждения. Андрей стал задерживаться на работе почти каждый день. Возвращался поздно, вымотанный, молча ужинал и утыкался в телефон или ноутбук. На все мои вопросы он отвечал односложно: «много дел», «завал», «пытаюсь найти подработку». Я верила. Я хотела верить. Он же старается для нас, для Миши, — повторяла я себе как мантру.
Мы стали экономить на всем. Покупали самые дешевые макароны, курицу видели только по праздникам, я научилась варить суп из ничего. Мишины сандалики порвались, и я заклеивала их суперклеем, потому что на новые денег не было. Когда сын спрашивал, почему мы больше не покупаем его любимые йогурты, я врала, что они закончились в магазине. Каждый такой момент отзывался во мне тупой болью. Я чувствовала себя ужасной матерью.
Однажды вечером Андрей, как обычно, сидел, сгорбившись над своим ноутбуком. Я подошла сзади, хотела обнять его, заглянула через плечо и увидела на экране сайт агентства недвижимости. На странице были фотографии симпатичных загородных домиков. Сердце ухнуло и пропустило удар.
— Что это? — спросила я так тихо, что сама едва расслышала свой голос.
Он резко захлопнул крышку ноутбука, словно его поймали на чем-то неприличном.
— Да так… коллега дачу продает, попросил посмотреть, что сейчас по ценам. Просто любопытно.
Просто любопытно. Коллега. Конечно. Ложь была такой неуклюжей, такой очевидной, что мне стало физически дурно. Но я промолчала. Устроить скандал? Что он мне скажет? Что я все придумала? Что я мнительная и подозрительная? Он бы просто вывернул все так, будто я его обижаю своим недоверием.
А напряжение нарастало. Андрей стал еще более скрытным. Он выходил разговаривать по телефону на балкон, даже в мороз, плотно прикрывая за собой дверь. Если я входила в комнату, когда он с кем-то переписывался, он мгновенно блокировал экран. Наша квартира, наш маленький мир, который раньше казался мне уютной крепостью, теперь был пропитан тревогой и недомолвками. Воздух стал плотным, тяжелым, в нем пахло тайной.
В один из вечеров я не выдержала. Миша капризничал, у него снова обострилась его болячка, кожа покраснела и зудела. Он плакал, а я чувствовала себя абсолютно бессильной. Когда пришел Андрей, я встретила его в коридоре.
— Андрей, я больше так не могу, — мой голос дрожал. — Мише хуже. Нам нужны лекарства. Нам нужен тот курс. Ты говорил, что что-нибудь придумаешь. Ты придумал?
Он посмотрел на меня своим новым, чужим взглядом. Усталым и раздраженным.
— Оля, я делаю все, что могу. Ты думаешь, мне легко? Я кручусь как белка в колесе!
— Но что мне сказать сыну? Что папа крутится, а ему нужно просто потерпеть?
Он ничего не ответил, просто прошел в комнату, оставив меня одну в полутемном коридоре. В тот момент я впервые почувствовала не просто обиду, а холодное, леденящее душу отчаяние. Я поняла, что осталась с этой бедой один на один. Мой муж, моя опора, был где-то далеко, в мире своих тайн и телефонных разговоров на балконе.
А потом случилось то, что на мгновение вернуло мне надежду. Я убиралась в спальне и случайно услышала обрывок его разговора. Он снова говорил на балконе, но ветер донес до меня несколько фраз.
— …да, в пятницу вся сумма будет на счете, — говорил он уверенно и даже как-то радостно. — Перевод уже подтвердили. Да, спасибо за помощь.
У меня перехватило дыхание. Вся сумма! Это же он про деньги на лечение Миши! Он смог! Нашел, занял, заработал — неважно! Он сделал это! Я чуть не расплакалась от облегчения. Вся та стена подозрений, которую я выстроила в своей душе, рухнула в один миг. Дура! Какая же я дура! — мысленно ругала я себя. — Он столько переживал, скрывал, чтобы сделать мне сюрприз, чтобы не давать ложных надежд, а я… я вообразила себе невесть что.
Весь вечер я летала как на крыльях. Я приготовила его любимую запеканку, встретила его с улыбкой. Он, казалось, тоже был в приподнятом настроении.
— Что-то хорошее на работе? — спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало буднично.
— Да, — он кивнул. — Кажется, дела пошли на лад.
В субботу утром позвонила Тамара Павловна. Ее голос звенел от счастья.
— Оленька, Андрюша, дети мои! Я приглашаю вас завтра на праздничный ужин! У меня для вас такой сюрприз! Такой сюрприз! Обязательно приезжайте! И Мишеньку берите!
Сюрприз? — подумала я. — Наверное, Андрей ей все рассказал, и она хочет нас поздравить, что мы нашли деньги на лечение.
Мое сердце пело. Все налаживается. Все будет хорошо.
На следующий день мы нарядились, купили торт и поехали к свекрови. Атмосфера в ее квартире была невероятно торжественной. Стол ломился от угощений, как на Новый год. Сама Тамара Павловна сияла, как начищенный самовар. Она то и дело бросала на Андрея восхищенные взгляды, а он сидел немного напряженный, но довольный.
Мы сели за стол. Свекровь разлила по бокалам вишневый сок и подняла свой.
— Дорогие мои! Я хочу поднять этот бокал за моего сына! За моего золотого, самого лучшего в мире сына Андрюшу! Он исполнил мечту всей моей жизни!
Она сделала театральную паузу, обводя нас сияющим взглядом. Андрей смущенно улыбался, глядя в свою тарелку.
— Он купил мне новую дачу! — торжественно провозгласила она.
И выложила на стол пачку фотографий.
На глянцевых карточках красовался прелестный домик с верандой, увитой диким виноградом. Новый заборчик, ухоженные грядки, аккуратные дорожки. Картинка из журнала. Мечта.
Мир вокруг меня замер. Звуки пропали. Я видела, как Тамара Павловна что-то восторженно говорит, как Андрей поднимает голову и смотрит на меня с какой-то заискивающей, виноватой улыбкой. А я ничего не слышала. В ушах стоял гул. Вся сумма. Перевод подтвердили. Это было не для Миши. Это было для нее. Для ее дачи. Для ее утреннего чая на веранде.
Я смотрела на фотографию домика, и перед глазами у меня стояли потрескавшиеся сандалики моего сына. Его заплаканное лицо, когда он не мог уснуть от зуда. Мои лживые слова про то, что в магазине закончились йогурты. Все это сошлось в одной точке, в одной этой глянцевой фотографии. Боль была такой острой, что я боялась вздохнуть. Я думала, что если я сейчас открою рот, из него вырвется звериный вопль.
И в этой звенящей тишине, которую слышала, кажется, только я, раздался тонкий, чистый и до ужаса ясный голос моего сына. Миша, который до этого внимательно разглядывал фотографии, а потом долго смотрел на отца, повернулся ко мне и спросил, просто и буднично, как спрашивают, почему трава зеленая:
— Мама, а почему папа купил бабушке новую дачу, а на мои лекарства у него нет денег?
Время остановилось.
Вопрос повис в воздухе, плотный и тяжелый, как камень. Улыбка сползла с лица Тамары Павловны, будто ее стерли ластиком. Андрей окаменел, его лицо стало белым, как скатерть на столе. Он смотрел на сына с ужасом, как на призрака.
Все ждали моей реакции. Взрыва, истерики, слез, обвинений. Я чувствовала их напряженные взгляды на себе.
А я… я вдруг ощутила ледяное, абсолютное спокойствие. Вся боль, обида, отчаяние последних месяцев спрессовались внутри меня в твердый, холодный шарик. Я медленно, очень медленно допила свой вишневый сок. Поставила бокал на стол. Звук получился оглушительно громким в наступившей тишине. Я посмотрела на сына, на его широко раскрытые, честные глаза.
И спокойно ответила, так, чтобы слышали все.
— Мишенька, это очень хороший вопрос. Видишь ли, папа решил, что свежий воздух для бабушки важнее, чем твое здоровье. Но это не твоя вина. Это вина папы.
Я сделала паузу, давая словам впитаться в воздух комнаты. Андрей открыл рот, чтобы что-то сказать, но я продолжила, не повышая голоса, но чеканя каждое слово.
— А еще, — добавила я, глядя прямо в глаза мужу, — это не совсем его деньги.
— Оля, что ты такое говоришь? — наконец выдавил из себя Андрей, его голос был хриплым. — Ты с ума сошла?
— Как ты смеешь так говорить! — тут же взвилась Тамара Павловна. — Мой сын работал, не покладая рук, чтобы сделать матери подарок!
— Работал? — я криво усмехнулась. — Да. Он проделал огромную работу. Он очень убедительно врал мне, врал своему сыну. Он экономил на еде для собственного ребенка. Это ведь тоже работа, правда?
Я перевела взгляд на свекровь.
— А вы, Тамара Павловна, вы правда верили, что ваш сын-менеджер со скромной зарплатой, у которого тяжело болен ребенок, мог вот так просто пойти и купить вам дачу? Вы ни на секунду не задумались, откуда эти деньги? Или вам было просто… удобно не думать?
Она залилась краской и отшатнулась, как от пощечины.
Но главный удар был еще впереди. Я снова повернулась к Андрею.
— Я вчера разговаривала с твоей тетей Валей. Помнишь ее? Твоя двоюродная тетя, которой твоя покойная бабушка, ее мать, оставила в наследство свою однокомнатную квартиру. Ты мне говорил, что она ее продала и уехала куда-то на юг, и связь с ней потеряна.
Андрей побледнел еще сильнее. Он понял.
— Так вот, Андрей. Никуда она не уезжала. И квартиру не продавала. Она сдала ее в аренду на три года. А деньги за аренду, все до копейки, она каждый месяц переводила тебе. У меня есть все выписки. У нее была одна-единственная просьба — чтобы ты откладывал эти деньги на отдельный счет. На будущее лечение Миши. Специально для него. Это были целевые деньги. Деньги твоего сына, Андрей. А ты их взял и купил маме игрушку.
В комнате стало абсолютно тихо. Было слышно, как тикают настенные часы. Андрей обмяк, ссутулился, превратившись в собственную тень. Тамара Павловна смотрела то на меня, то на сына, и на ее лице был написан неподдельный ужас. Она поняла, что хвасталась домиком, купленным за счет здоровья ее единственного внука.
Я встала из-за стола, взяла Мишу за руку. Его ладошка была теплой и доверчивой.
— Мы уходим.
Дорога домой прошла в полном молчании. Миша, утомленный событиями, уснул на заднем сиденье. Андрей вел машину, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Он не произнес ни слова. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо огни города и не чувствовала ничего. Пустота. Выжженная земля внутри.
Когда мы вошли в нашу квартиру, она показалась мне чужой. Все вещи, которые мы покупали вместе, каждый уголок, связанный с воспоминаниями, — все это вдруг стало фальшивым, декорацией к спектаклю, который только что закончился.
Ночью, когда все уснули, я сидела на кухне и смотрела в темноту. Что дальше? Куда идти? Что делать? А потом я посмотрела на дверь в детскую, за которой спал мой сын. И ответ пришел сам собой. Простой и ясный.
Я не стала устраивать разборки. Не стала кричать и бить посуду. Я просто начала собирать вещи. Два больших чемодана. Мишины игрушки, его одежда, мои немногочисленные наряды, документы, аптечка. Я двигалась тихо и методично, как автомат. Без слез. Слезы кончились.
Утром, когда Андрей увидел собранные чемоданы у двери, он все понял.
— Оля, подожди, — начал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая паника. — Я все исправлю! Я продам эту дачу! Я верну все деньги! Я на коленях буду умолять о прощении!
Я посмотрела на него. И впервые за много лет увидела его по-настоящему. Не мужа, не отца моего ребенка, а просто слабого, запутавшегося человека, который совершил предательство. И мне даже не было его жаль.
— Дело не в даче, Андрей. И даже не в деньгах, — сказала я тихо. — Дело в выборе. В тот момент, когда ты решил соврать, когда ты отнял у своего больного сына его шанс на здоровье ради прихоти, ты сделал свой выбор. Ты посмотрел на Мишу, на все его проблемы, и ты выбрал… новые обои для маминой веранды. Это был твой выбор. А теперь я делаю свой.
Я взяла чемоданы, разбудила Мишу и одела его. Он был сонный и ничего не понимал, но не капризничал, просто доверчиво держал меня за руку.
На пороге я на секунду обернулась. Андрей стоял посреди комнаты, растерянный и сломленный. Но я смотрела не на него. Я смотрела на нашу прошлую жизнь. И, сделав шаг за порог, я почувствовала, как с моих плеч упала невыносимая тяжесть. Воздух на лестничной клетке был холодным и свежим, и я вдохнула его полной грудью. Впереди была неизвестность, но она была честной. А это — самое главное.