— Опять? Юля, ты серьезно?
Юля вздрогнула, едва не выронив пачку пельменей. Она так устала, что гул в ушах от сирены «Скорой» еще не прошел, хотя она уже полчаса как была дома. Она молча посмотрела на мужа.
Сергей стоял, прислонившись к дверному косяку кухни, в своей идеально отглаженной рубашке — униформе «заведующего автомагазином» так он называл себя с высокомерием. Он брезгливо сморщил нос, глядя на пачку в ее руках.
— Мама сейчас приедет, — продолжил он тоном, каким обычно отчитывал нерадивых механиков. — А у тебя… полуфабрикаты. Ты не могла что-нибудь… человеческое приготовить?
Юля медленно закрыла морозилку. Руки, которые два часа назад делали непрямой массаж сердца, слегка дрожали.
— «Человеческое» — это что? — тихо, почти безэмоционально спросила она. — Лобстеры? Фуа-гра?
— Не язви! — Сергей выпрямился, входя в кухню. Его крупная фигура мгновенно заполнила маленькое пространство. Он всегда так делал — давил массой. — Я работаю, я приношу в дом деньги. Я — главный администратор, заведующий! Я имею право на нормальный ужин, а не на эту… требуху.
Юля посмотрела на него снизу вверх. Упрямый прагматик внутри нее, тот самый, что заставлял ее в минус тридцать тащить носилки, холодно констатировал: он не шутит. Он действительно считает себя важнее.
— А я, Сережа, не работаю? — она сняла с вешалки старенький фартук в ромашках. — Я, по-твоему, откуда сейчас?
— Ой, не начинай, — он махнул рукой. — Что там у тебя за работа? Уколы делать да таблетки раздавать. Не пыльно. Не то что у меня — ответственность, коллектив, поставки…
Он не успел договорить. Юля с силой швырнула пачку пельменей в раковину. Замороженные комья глухо стукнулись о нержавейку.
— Не пыльно? — ее голос сорвался на шип. — Ах ты ж, заведующий! У меня сегодня «не пыльно» два трупа было! Один — твоего возраста, тромб. А вторая — бабушка, которую такие вот «заведующие» на джипах сбили и уехали! А я, знаешь ли, не «таблетки раздавала»!
Сергей отшатнулся. Он ненавидел эти ее «скоропомощные» подробности. Это было неэстетично и портило ему аппетит.
— Прекрати! — рявкнул он. — Зачем ты мне это рассказываешь? Неси свой негатив на работу! А дома будь добра — будь женой.
— Кем?! — Юля рассмеялась. Смех получился высоким, на грани истерики. — Кухаркой? Прачкой? Ты вообще помнишь, когда последний раз носки свои в стиралку кидал?
— Женская работа, — отрезал Сергей. — Я — добытчик. Ты — хранительница очага.
— Я добытчик не хуже твоего! — выкрикнула Юля. — И очаг этот мы тянем вместе! Или ты забыл, что половину ипотеки…
Звонок в дверь прервал ее. Острый, требовательный.
— Мама, — Сергей мгновенно сменил выражение лица. Гнев уступил место снисходительной улыбке. Он поправил воротник рубашки и пошел открывать, бросив через плечо:
— Быстро убери это… с глаз долой. И сделай вид, что у нас все в порядке.
Юля осталась на кухне. Ее трясло. «Сделай вид». Двадцать лет брака, и все, что ему нужно, — это «сделай вид».
В прихожей раздался бодрый голос свекрови, Дарьи Михайловны. Юля глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Она всегда любила свекровь. Дарья Михайловна была нетипичной женщиной — тактичная, современная, с живым умом и полным отсутствием желания «учить жизни». Она приняла Юлю сразу, как родную.
— Юлечка, солнышко, ты где? — Дарья Михайловна вошла на кухню, и та сразу показалась светлее. От нее пахло дорогими духами и чем-то неуловимо уютным.
— Здесь я, мама, — Юля выдавила улыбку.
— Ох, бледная какая, — свекровь участливо заглянула ей в глаза. — Опять смена тяжелая?
— Да как обычно, — махнула рукой Юля, украдкой вытирая влажные ладони о фартук.
— Вот, мам, посмотри! — Сергей вошел следом, неся в руках сумку матери. Он решил ковать железо, пока горячо, и показать, кто в доме хозяин. — Я ей говорю: «Приготовь ужин нормальный, мать приедет». А она что? — он кивнул на раковину, где сиротливо лежала разорванная пачка. — Пельмени! Мне, предлагает пельменями мать кормить!
Он ждал поддержки. Он ожидал, что мать сейчас всплеснет руками и скажет: «Ах, Юля, ну как же так, мужчину кормить надо!»
Дарья Михайловна медленно перевела взгляд с пельменей на сына. Потом снова на Юлю. Ее умные, чуть прищуренные глаза ничего не упустили: ни дрожащих рук невестки, ни ее мертвенной бледности, ни самодовольной позы Сергея.
— Сережа, — сказала она тихо, но так веско, что сын невольно выпрямился. — Ты когда последний раз интересовался, что у Юли на работе происходит?
Сергей опешил.
— При чем тут ее работа? Я говорю про ужин!
— А я говорю про уважение, — Дарья Михайловна подошла к Юле и обняла ее за плечи. — Эта женщина, которую ты сейчас попрекаешь пельменями, с суточной смены. Она людей спасает. Ты хоть представляешь, какой это адский труд?
— Мам, ты ее опять защищаешь! — взвился Сергей, чувствуя, что почва уходит из-под ног. — Она меня совсем уважать перестала! Я ей слово — она мне десять!
— Правильно и делает, — неожиданно твердо сказала свекровь. — Потому что на твое одно «слово» впору десять раз сковородкой огреть. Ты что себе позволяешь? «Я — заведующий!» Да хоть папа римский! Ты в первую очередь — муж. А ведешь себя как… как этот твой карбюратор, прости господи. Напыщенный и бесполезный.
Сергей задохнулся от возмущения. Он покраснел так, что его толстая шея пошла пятнами.
— Да вы… да вы сговорились! — он стукнул кулаком по столу. — Я в этом доме хоть что-то решаю? Я мужик или нет?
— Мужик, Сережа, не тот, кто кулаком по столу стучит, — спокойно ответила Юля. Она вдруг почувствовала, как усталость отступает, а на ее место приходит холодная, ясная злость. Та самая, что помогала ей принимать решения в экстренных ситуациях. — И не тот, кто жену унижает, чтобы перед мамой возвыситься.
Она посмотрела на него в упор. Упрямый прагматик внутри нее щелкнул тумблером.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты живешь? — продолжала она, и голос ее креп. — Ты думаешь, твоя «ответственность» — это великий труд? Ты запчастями торгуешь, Сережа. Детальками. А я — жизнями. И пока ты сегодня перекладывал свои бумажки в теплом кабинете, я ползла на коленях по грязному снегу к мужчине с инфарктом! А потом тащила его на себе, потому что лифт сломался!
— Это твой выбор! — рявкнул Сергей. — Не нравится — увольняйся! Иди ко мне в магазин, буду тебе зарплату платить. Будешь сидеть на кассе, улыбаться.
— К тебе? — Юля горько усмехнулась. — На кассу? Чтобы ты мог всем показывать: вот, мол, моя ручная кухарка, даже на работе под присмотром?
— А что плохого? — искренне не понял он. — Была бы всегда дома. Ухоженная, накрашенная. А то вечно от тебя… — он брезгливо повел носом, — лекарствами пахнет. Корвалолом каким-то. Не как от женщины.
Это был удар ниже пояса. Он знал, как она ненавидит этот запах — въевшийся запах чужой боли и страха. Он знал, что она первым делом, приходя домой, кидается в душ, пытаясь смыть его.
Юля замолчала. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Не как на мужа, с которым прожито двадцать лет, а как на чужого, неприятного мужчину. Вся ее ирония, вся ее способность остроумно парировать — все исчезло. Осталась только звенящая пустота.
Дарья Михайловна ахнула и прижала руку ко рту.
— Сережа! Что ты несешь?!
Но он уже не мог остановиться. Чувство превосходства, помноженное на обиду, что его не оценили, несло его, как пьяного.
— А что? Что я не так сказал? Женщина должна пахнуть духами и пирогами! А не вот этим вот… больницей. Я успешный человек, мне нужна соответствующая жена! А не… — он снова глянул на пельмени, — не фельдшерица с претензиями.
Юля медленно, очень медленно, сняла фартук в ромашках. Сложила его вчетверо. Положила на край стола.
— Пожалуй, ты прав, Сережа, — сказала она очень тихо. — Тебе нужна другая жена. А эта… фельдшерица… устала. И пахнет, как ты верно заметил, не пирогами.
Она повернулась к свекрови.
— Простите, Дарья Михайловна. Ужина не будет.
И не глядя больше на мужа, она вышла из кухни.
Сергей остался стоять посреди кухни. Он еще не понял, что произошло. Он победил. Он поставил ее на место. Он был так уверен в своей правоте.
— Вот, мам, видишь? — сказал он растерянно, пытаясь поймать ее взгляд. — Опять истерика.
Дарья Михайловна смотрела на сына с такой смесью жалости и ледяного презрения, что ему стало не по себе.
— Ты идиот, Сережа, — сказала она буднично, без всякого гнева. — Клинический.
Она взяла свою сумку, которую он так и не разобрал, и направилась к выходу.
— Мам! Ты куда? А чай?
— Домой, сынок. Домой. У тебя, кажется, дела. Ты же у нас… заведующий. Вот иди, заведуй. Пельменями.
Он остался один. В тишине кухни тиканье часов казалось оглушительным. Из спальни донесся тихий, но отчетливый звук — щелчок замка дорожной сумки…