Ноябрь 1572 года
В покоях Маргариты пахло лавандой и яблоками — она приказала разложить их по углам, чтобы перебить запах лекарственных мазей. Ла Моль сидел на низком табурете, сняв камзол. Его спина, бледная и мускулистая, была испещрена свежими шрамами.
— Не двигайтесь, — ее пальцы, смазанные густой мазью из окопника и пчелиного воска, осторожно скользили по заживающей ране на его лопатке. — Королевский хирург говорил, что вам повезло. На полдюйма левее — и ваша правая рука навсегда осталась бы бесполезной.
Он вздрогнул, когда ее прикосновение коснулось особенно чувствительного места.
— Простите, мадам.
— Ничего, — ее голос прозвучал неожиданно мягко. — Боль — признак того, что нервы живы. Это хороший знак.
Она работала молча, тщательно обрабатывая каждый шов. Он сидел, сгорбившись, и наблюдал, как огонь в камине отбрасывает тени на стены, украшенные гобеленами с охотничьими сценами. Охотники и добыча. Здесь, в Лувре, разница между ними была призрачной.
— У вас искусные руки, — наконец произнес он. — Не только для королевы.
Маргарита усмехнулась:
— Моя мать считала, что знать анатомию так же важно, как и бальные танцы. "Ты должна понимать, куда точно бить кинжалом, моя дорогая, если придется".
Она почувствовала, как напряглись мышцы под ее пальцами.
— Не бойтесь. Пока что я лишь залечиваю раны, а не наношу их.
— Я не боюсь, — он обернулся, и ее рука случайно легла ему на плечо. — С ваших рук я приму и смерть, если на то будет воля.
Их взгляды встретились. В его глазах не было лести — только спокойная уверенность. В Лувре, где каждое слово было монетой на весах интриг, такая прямота казалась почти кощунственной.
Маргарита отвела руку, словно обожглась.
— Говорите тише. Даже стены здесь доносят.
Она отошла к умывальнику, смывая с пальцев остатки мази. Вода в медном тазу окрасилась в мутный розовый цвет.
— Расскажите о ваших шрамах, — неожиданно попросила она, поворачиваясь к нему. — Не только об этом. Она кивнула в сторону его раны. — О старых. Каждая отметина — это история.
Ла Моль удивленно поднял бровь.
— Мадам?
— Вы слышали. Вот этот, — она указала на бледную линию у него на ребрах. — Откуда?
Он на мгновение заколебался, затем тронул шрам пальцами.
— Ла-Рошель. Мне было семнадцать. Французская алебарда прошла сквозь кольчугу.
— А этот? — ее взгляд перешел на тонкий белый след на предплечье.
— Дуэль в Тулузе. Из-за оскорбленной дамы.
— Вы ее любили?
— Нет. Но ее честь стоила того.
Маргарита медленно обошла его, изучая каждую отметину на его теле, как картограф, составляющий карту неизвестной земли.
— Странно, — прошептала она. — У придворных шрамы спрятаны под одеждой или замазаны косметикой. А ваши... живые. Как летопись.
Она остановилась перед ним.
— А у вас есть шрамы, мадам? — осмелился он спросить.
Ее губы дрогнули.
— О, месье. У меня их больше, чем жемчужин на королевском ожерелье. Она прикоснулась к своему виску. — Здесь — от материнского перстня, когда я впервые осмелилась ей перечить. Пальцы скользнули к груди. — А здесь — от кинжала предательства, когда подруга детства оказалась шпионом.
Ее рука легла на собственное сердце.
— А этот шрам не виден глазу. Его оставил мой брат Карл, когда приказал казнить моего первого щенка — чтобы, как он сказал, "приучить меня к жестокости мира".
Ла Моль смотрел на нее, и в его глазах читалось не жалость, а понимание. Двое израненных людей в позолоченной клетке.
— Мы с вами — ходячие карты боли, мадам, — тихо сказал он.
Маргарита взяла с туалетного столика небольшую шкатулку и открыла ее. Внутри лежал миниатюрный кинжал с рубином на рукояти.
— Мой отец подарил мне это в день моего четырнадцатилетия. "Чтобы защищаться от врагов", — сказал он. Она провела пальцем по лезвию. — Он не уточнил, что враги могут оказаться за семейным столом.
Она вдруг протянула кинжал Ла Молю.
— Возьмите.
Он осторожно взял его. Клинок блестел в свете свечей.
— Я не могу...
— Можете, — перебила она. — Здесь, в Лувре, иногда кинжал — единственный друг, который никогда не предаст.
Они стояли в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Две души, нашедшие друг в друге отражение своих ран.
— Завтра, — сказала Маргарита, возвращаясь к своей царственной маске, — вам предстоит служить на приеме у испанского посла. Он будет пристально за вами следить.
— Я буду как мышь, — пообещал он.
— Нет, — она покачала головой. — Будьте как тень. Мыши привлекают кошек. А тени... тени просто существуют.
Когда он ушел, Маргарита подошла к окну. На стекле отражалось ее лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Но впервые за долгое время в ее взгляде было не отчаяние, а странное спокойствие.
Она прикоснулась к стеклу, оставляя отпечаток пальцев на холодной поверхности.