Осенний ветер, резкий и порывистый, гнал по мостовой сухие листья, словно обрывки ненужных писем. Он свистел в телеграфных проводах, натянутых между серыми громадами домов, и этот звук сливался с гневным голосом Артема. Он стоял напротив Веры, и его лицо, обычно спокойное и немного отрешенное, теперь было искажено гримасой обиды.
— Ах вот как ты заговорила! Вкладываться не хочешь? А почему я тогда должен вкладываться? — кричал он, не стесняясь ни прохожих, ни этого хмурого вечера.
Вера слушала его и думала о том, как учила ее покойная мать, что выносить сор из избы — последнее дело, что люди будут оглядываться, и станет стыдно. Но люди, закутанные в осенние пальто, с лицами, обращенными внутрь себя, спешили по своим надменным делам. Никто не оглянулся. Миру не было дела до их маленькой драмы, разворачивающейся на подмостках уездного города Серебрянска. Эта всеобщая отчужденность внезапно показалась Вере страшнее любого осуждения.
— Да иди ты знаешь куда?! — вырвалось у нее наконец, и собственный голос прозвучал для нее чужим и пронзительным. — Мне всё равно, что ты там думаешь, не хочешь, не надо. Раз разумные доводы до тебя не доходят, о чём нам с тобой говорить? И зачем мне с тобой жить тогда, я не понимаю!
Слова, сказанные, уже не могли быть возвращены. Она резко развернулась, и стук ее каблуков отбивал на мокром асфальте суровую дробь: «Всё. Всё. Всё». Артем остался стоять один, мелкий дождичек начинал сеять ему на плечи. Он смотрел ей вслед, и в его душе, помимо гнева, шевельнулось что-то похожее на холодное изумление. Еще утром он был уверен, что жизнь его устроена, что есть девушка, любящая его, и что скоро они сочетаются браком. И вот теперь она уходит, и причина — в каких-то квадратных метрах, в кирпичах и штукатурке. Неужели ее душа, которую он считал родственной, так привязана к вещам?
— И мы расстались, — тихо произнесла Вера, глядя в окно на огни вечернего города. Ее подруга, Лариса, сидела напротив в уютной гостиной, заваленной книгами и эскизами.
— Как расстались? — Лариса отложила свою работу. — У вас же было всё прекрасно, вы подбирали обручальные кольца. Ты же показывала, какое он тебе выбрал.
— Вернула я ему кольцо. Ничего мне от него не надо, — голос Веры дрогнул, выдавая внутреннюю боль.
— Но с чего же всё началось-то? — мягко спросила Лариса.
— С квартиры, — ответила Вера, и в этом слове заключалась целая история разочарований.
Они были вместе ровно восемь месяцев. Казалось, нашлись две половинки одного целого. Оба — аналитики в крупных фирмах, оба с тихим, несколько замкнутым нравом. Вера обожала тишину музеев, где время замедляло свой бег, а Артем был страстным киноманом, видящим в старых лентах отголоски ушедших эпох.
Вера жила с родителями в старом, но уютном доме в центре, а Артем — один в двухкомнатной квартире в районе, который носил гордое название «Олимпийский». Квартира эта досталась ему от бабушки, и он любил ее с какой-то болезненной, ревнивой любовью. У Веры тоже была своя квартира, наследство от бабушки Надежды, но она не жила там, родители сдавали ее много лет.
Однажды вечером мать Веры, Анна Викторовна, женщина с мягким, но твердым характером, сказала за ужином своему мужу, Борису Николаевичу:
— Квартиру Надежды Ивановны пора приводить в порядок. Вера уже взрослая, скоро ей свой угол понадобится.
— Как раз жильцы съезжают, — поддержал супругу Борис Николаевич, человек основательный. — В выходные махнем в «Стройград», посмотрим, что нынче в моде.
— Мам, пап, зачем? — удивилась Вера. — Там же всё вполне прилично, жильцы были аккуратные.
— Выйдешь замуж, будете с мужем там жить, — улыбнулась Анна Викторовна. — Мы с отцом хотим вложиться в твое будущее, пока есть силы. Хочется, чтобы всё было как у людей: новые окна, хороший ремонт.
Борис Николаевич, мечтательно глядя в потолок, произнес: — А натяжные потолки там сделаем, как здесь. Очень солидно смотрится.
Дальше они погрузились в мир обоев, плитки, кухонных гарнитуров и сантехники. Вера чувствовала себя неловко от такой щедрости.
— Мама, это слишком дорого! Я сама могу потом постепенно…
— Молчи, дочка, — ласково перебила мать. — Мы так всегда и планировали. Бабушка Надя хотела, чтобы эти деньги пошли на твое обустройство. Так что не спорь.
И Вера, смирившись, обняла их, чувствуя одновременно безмерную благодарность и тягостную обязанность.
Ремонт в квартире Веры начался как раз в то время, когда она познакомилась с Артемом. Они часто бывали у него, в его крепости на окраине. Квартира была просторной, но время оставило на ней свои безжалостные следы: облупившиеся обои, скрипучий паркет, старые деревянные окна, пропускавшие ветер. Но Артем говорил о ней с воодушевлением.
— Это же «Олимпийский»! — говорил он, и глаза его горели. — Эти дома строили для спортсменов в восемьдесят четвертом. Ты только посмотри на размах: высокие потолки, мрамор в подъезде, паркет! Кухни по девять метров! Здесь история, Вера, дух времени.
Вера слушала и улыбалась, но про себя думала: «Паркет скрипит, окна текут, а кухонный гарнитур, кажется, помнит самого Брежнева». Она боялась обидеть его, разрушить этот хрупкий миф, в котором он жил.
Артем вообще был полон гордости за свое прошлое. Он родился в день первого полета человека в космос, его дед работал на знаменитом заводе «Заря», а бабушка получила эту квартиру из рук самого мэра. Он цеплялся за эти вехи, как за якоря, спасающие от безликости настоящего.
Вере же казалось, что гордиться ей особенно нечем. Ее родители были простыми инженерами на заводе «Прогресс», что выпускал детали для тракторов. Они жили тихо, честно, без громких свершений, и Вера любила их за эту тихую, прочную надежность.
— И когда встал вопрос, где мы будем жить, — продолжала свой рассказ Вера Ларисе, — он вдруг заявил ультиматум: только в его квартире.
— А ты? — спросила Лариса.
— Я предложила свою. Говорю, там же всё новое, родители вложили душу, заезжай и живи.
— И что он?
— Сказал, что мою квартиру надо сдавать. Сдавать, Ларис! А самим ютиться в его развалюхе и копить на ремонт, который, по его словам, и не очень-то нужен. Мол, всё еще крепко.
— Ты ему свою-то показала?
— Показала. Ему понравилось. Очень. Первым делом сказал: «Отличная инвестиция, можно дорого сдать».
Когда Артем впервые переступил порог отремонтированной квартиры Веры, он замер. Всё блестело и пахло новизной. Ровные потолки, мягкий свет, стильная мебель.
— Великолепно, — выдохнул он. — За такую квартиру арендаторы будут драться.
— Артем, я не хочу ее сдавать, — мягко повторила Вера. — Мне жалко. Родители делали ее для меня, для жизни, а не для бизнеса.
— А мою тебе не жалко? — вспыхнул он. — Её, значит, можно?
— В твоей нечего жалеть! Ей только ремонт и нужен! Как ты не понимаешь?
— Я тебе говорил, не хочу я быть приживалом! — голос его зазвенел. — Не хочу, чтобы жена тыкала мне носом, что я живу на ее территории. У меня есть свой дом! Я хочу привести туда жену! Это вопрос принципа!
— Какие пустые принципы! — не выдержала Вера. — Кроме того, моя квартира — в центре, а от твоей до цивилизации полчаса на автобусе!
Спор их длился долго, переходя из разряда логических доводов в область глухих, непримиримых обид. Они расстались, и Вера плакала по ночам, потому что любила этого упрямого, гордого человека. Ее родители, Анна Викторовна и Борис Николаевич, тяжело переживали ее горе.
— Как же так вышло-то, Верочка, — вздыхала мать. — Парень вроде неплохой, а зациклился на чем-то.
— Он очень принципиальный, мам. И не видит изъянов в своем жилье, потому и не понимает меня.
— Значит, не судьба, дочка, — заключила Анна Викторовна с тихой грустью, словно списала эту человеческую драму в архив несостоявшихся судеб.
Спустя две недели мучительного молчания, в тихий воскресный вечер, раздался звонок.
— Вера, это я… Не судьба мне жить без тебя, прости, — голос Артема в трубке звучал приглушенно и покорно. — Давай встретимся. Я должен тебя увидеть.
Она согласилась. На следующий день он ждал ее у выхода из метро, с букетом алых роз, похожих на капли крови на фоне его темного пальто.
— Я люблю тебя, очень, — сказал он, целуя ее в холодную щеку.
— Я тоже, — прошептала она.
— Выходи за меня.
— Уже слышала это, — она улыбнулась, и впервые за две недели в душе ее потеплело.
— Буду просить каждый день, пока не согласишься, — он ответил улыбкой. — И… знаешь… давай жить у тебя. Правда. Жалко такой ремонт, и метро рядом. Что-то меня тогда попутало, наверное, гордыня. Глупости это все.
— Правда? Ты согласен? — в ее глазах вспыхнула надежда.
— Да. А свою сдадим. Накопим и сделаем там такой ремонт, что твоя квартира покажется лачугой, — пошутил он.
Они пошли в свой парк, к своей скамейке, мимо огней и спешащих людей, которым снова не было до них дела.
— Давай возьмем мороженого, как раньше? — предложил Артем.
— Давай.
Они сидели на холодной скамейке, и Вера думала о том, что первое серьезное испытание осталось позади. Оно было преодолено не разумом, а чем-то более важным — той самой любовью, о которой так много пишут в книгах и которую так редко встречаешь в жизни.
— Ты не в курсе, до скольки работает загс? — вдруг спросил Артем, глядя на нее с вызовом.
— Думаю, успеем, — загадочно ответила Вера. — А паспорт с собой?
— Всегда при мне!
— Какой ты оказавшийся предусмотрительный, — рассмеялась она.
Они шли к автобусной остановке, и вдруг Артем остановился, заставляя и ее замереть.
— Скажи, ты хоть любишь-то меня? — спросил он, и в его глазах читалась не шутка, а последняя, самая главная тревога.
— Обожаю, — ответила Вера, и ее улыбка в сумерках осеннего вечера показалась ему самым прекрасным, что он видел в жизни.