— Кира, ну что ты ломаешься, как девчонка? Я же для нас стараюсь! Это шанс! Понимаешь, ШАНС!
Илья, только что вернувшийся из своего сверкающего фитнес-клуба, стоял посреди их уютной, но скромной кухни. От него пахло дорогим парфюмом и успехом, а его мускулистое тело, обтянутое брендовой спортивной майкой, казалось, вибрировало от нетерпения.
Кира устало подняла на него глаза. Она только что закончила мыть посуду после ужина. Её руки, пахнущие детским мылом и немного — акварельными красками (сегодня в старшей группе рисовали «Золотую осень»), всё ещё были влажными.
— Илюш, я не понимаю, о каком шансе ты говоришь. Ты предлагаешь продать квартиру моей бабушки. Мою квартиру.
— Ну не твою, а нашу! — он картинно всплеснул руками, демонстрируя бицепсы. — Мы семья или кто? Чего она стоит пустая? Пыль собирает! А тут, Кирюш, реальное дело. Пашка с ребятами открывают сеть баров спортивного питания. Это золотое дно! Мне предлагают войти в долю.
Кира вытерла руки о вафельное полотенце с вышитыми подсолнухами.
— Илья, мы это обсуждали. Твой Пашка… он не вызывает у меня доверия. А эта «золотая» однушка на окраине — единственное, что у меня есть. Это моя страховка. Наш сын растёт.
Илья скривился, его красивое, холёное лицо исказила гримаса. Он привык, что им восхищаются — клиентки в клубе, друзья, да и сама Кира в начале их отношений. Но в последнее время она стала… какой-то упрямой.
— Страховка? От кого ты страхуешься, Кир? От меня? — он понизил голос, пытаясь надавить на чувство вины. Это был его любимый приём. — Я тут в зале пашу с утра до ночи, тяну нас, а ты мне не доверяешь?
Он подошёл ближе, обнял её за талию, притягивая к своему твёрдому, как доска, прессу.
— Ты же у меня умница, эрудированная. Понимаешь же в экономике. Инвестиции! Активы должны работать, а не висеть мёртвым грузом. Пашка сказал, отобьём за год. Через два — купим трёшку в центре. Будешь как королева жить.
Кира не отстранилась, но внутри всё сжалось. Она знала эту его песню. Он завидовал. Страшно, до дрожи завидовал этому Пашке, который недавно купил новый внедорожник. Илья не мог пережить, что он, с его идеальным телом и дипломом института физкультуры, всё ещё «просто тренер», а кто-то менее, по его мнению, достойный, уже «бизнесмен».
— Илюш, давай не сегодня. Я устала. В садике опять проверка, дети капризные из-за погоды…
— Опять твой садик! — взорвался он, мгновенно отпуская её. Манипуляция не сработала, и он перешёл к плану «Б» — обесцениванию. — Вечно у тебя садик! Копейки твои! Я впахиваю, чтобы мы жили нормально, а ты цепляешься за свою «бабушкину» хрущобу, как будто это дворец! Ты просто боишься! Боишься жить хорошо!
— Я боюсь остаться ни с чем! — Кира тоже повысила голос, чувствуя, как горячая волна обиды подкатывает к горлу. — Я боюсь, что твой Пашка скроется с нашими деньгами, а ты придёшь ко мне и скажешь: «Ну, Кирюш, не получилось».
— Да что ты понимаешь! — топнул он ногой. — Сидишь там со своими горшками и кашками! А люди деньги делают! Мне уже стыдно перед друзьями! У всех бизнес, машины, а я…
Он не договорил. В замке повернулся ключ.
На пороге стояла Вера Семёновна, мать Ильи. Высокая, подтянутая, с короткой стрижкой седых волос и пронзительными, очень честными глазами. Она всегда приходила по четвергам — приносила внуку гостинцы и проверяла, как у них дела. Она была из той редкой породы свекровей, что всегда на стороне справедливости, а не «кровиночки».
— Добрый вечер, — её голос прозвучал ровно, но в нём была сталь. — Я, кажется, не вовремя? О чём кричим, Илья?
Илья моментально сдулся. Он с детства побаивался мать. Она не терпела вранья и хамства, и её волевой характер был единственным, что могло поставить его на место.
— Мам, привет. Да так… бытовые вопросы, — он попытался улыбнуться, но вышло фальшиво.
— Бытовые вопросы? — Вера Семёновна сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку и прошла на кухню. Она окинула взглядом стол — остатки ужина, раскрытый ноутбук Киры с планами занятий. — Я слышала, как ты кричал про «горшки и кашки». И про квартиру.
Кира молчала, ей было неловко. Она никогда не жаловалась свекрови.
— Мам, не лезь, а? Мы сами разберёмся, — Илья попытался включить «обиженного сына».
Вера Семёновна села на табурет, сложила руки на коленях.
— Нет, Илья, не разберётесь. Потому что ты опять врёшь. И себе, и ей. Я же тебя как облупленного знаю. Как только тебе что-то нужно, ты начинаешь манипулировать. Кира, — она повернулась к невестке, — он и у меня на прошлой неделе просил. В долг. Якобы на «развитие». Я отказала.
Илья побледнел.
— Мама!
— Что «мама»? — отрезала она. — Я тебе сказала тогда, и скажу сейчас. Ты, сынок, с детства самовлюблённый эгоист. Тебе не бизнес нужен, тебе нужно, чтобы Пашка от зависти лопнул. А ради этого ты готов жену обобрать?
Это было прямое попадание. Илья задохнулся от возмущения.
— Да как ты можешь! Я для семьи…
— Для семьи, — кивнула Вера Семёновна. — А Кира — не семья? Её работа — не работа? Она, между прочим, твоего сына воспитывает, пока ты в зале «впахиваешь», любуясь на себя в зеркало. А её «копейки», как ты выразился, это стабильность. А твои «шансы» — это пшик. Я твоего Пашку этого видела. Глазки бегают, руки потные. Аферист.
— Вы… вы сговорились! — Илья понял, что проиграл. Поддержки не будет.
— Мы не сговаривались, — Вера Семёновна встала. Её принципиальность была её щитом и мечом. — Мы просто обе видим тебя насквозь. Только Кира, в силу своей доброты и великодушия, пытается найти в тебе что-то хорошее. А я — нет. Я уже не доверяю тебе, сынок. И запомни, — она подошла к нему вплотную и посмотрела снизу вверх (хоть он и был выше), — ещё раз я услышу, что ты давишь на Киру из-за её квартиры, — будешь иметь дело со мной. А теперь иди. Проветрись. Остынь.
Она говорила это так властно, что Илья, фитнес-тренер, красавец и манипулятор, съёжился, схватил свою спортивную сумку и, хлопнув дверью, вылетел из квартиры.
На кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
Кира смотрела на свекровь, не зная, что сказать.
Вера Семёновна вдруг смягчилась. Она подошла к Кире и по-матерински обняла её.
— Ох, Кирочка. Прости ты меня за этого балбеса. Не знаю, в кого он такой… Великодушная ты у меня. Другая бы давно его выгнала, а ты всё терпишь.
— Вера Семёновна, ну что вы… он же ваш сын…
— Сын-то мой, да вот ума я ему, видно, не додала, — вздохнула она. — Ладно. Где у тебя валерьянка? Что-то сердце прихватило. А потом давай чай пить. У меня пирог с капустой. Сама пекла. Сегодня по лунному календарю тесто удачное должно было получиться. Знаешь, чтобы капуста в пироге сочной была, но не мокрой, её надо не тушить, а сначала кипятком обдать, а потом на сухой сковороде немного припустить. Весь лишний сок уйдёт, а вкус останется.
Кира, доставая чашки, впервые за вечер улыбнулась. Она смотрела на эту сильную, справедливую женщину и чувствовала небывалое облегчение.
Но где-то в глубине души шевелился холодный комок страха. Она знала Илью. Он не простит этого унижения. Ни ей, ни матери. Это было только начало.