Артём снова возвращался домой раньше времени. Преподаватель по философии заболел, пары отменили, и он вместо того, чтобы радоваться неожиданному свободному часу, почти бежал по улице, снег лип к куртке, а в голове стучало одно: надо успеть приготовить маме бульон. Агата уже вторую неделю лежала в больнице, язва, обострение, как обычно, на нервной почве. А ведь предупреждали врачи: нельзя копить раздражение, нельзя голодать, нельзя нервничать. Но кто слушает.
Дом встретил тишиной. В подъезде пахло чем-то жареным и дешевыми духами. Артём вздохнул, достал ключ, повернул в замке, но дверь оказалась не заперта.
— Валерка дома? — пробормотал он. — Странно. Говорил, на смене.
Он зашёл на цыпочках, поставил пакет с продуктами на кухонный стол и уже хотел крикнуть, что пришёл, как вдруг услышал приглушённый женский смех. Потом голос Валерия, хрипловатый, довольный:
— Ну что, красавица, только не кричи, соседей напугаем.
Артём застыл. Несколько секунд стоял, не веря, что это происходит. Потом, не выдержав, рванул дверь в спальню. На кровати Валерий, мамин сожитель, и какая-то женщина в кружевном белье.
Всё внутри перевернулось. Сердце ударило где-то под горлом. Артём шагнул вперёд, сорвал с них одеяло.
— Я матери всё расскажу! — голос сорвался, дрожал, но звучал твёрдо. — И ты у нас тут не задержишься, понял?
Валерий вскочил, натягивая джинсы, заикаясь что-то невнятное:
— Артём, ну… подожди, не делай из мухи слона… Мы просто…
— Просто? — Артём даже засмеялся. — Просто ты свол.очь, который спит с другой, пока мама в больнице!
Женщина метнулась к выходу, прижимая к груди свитер.
— Я ничего не знала, что у него кто-то есть! — выкрикнула она и выскочила за дверь.
Валерий потянулся к Артёму, но тот отступил.
— Не трогай меня. Я не хочу слышать твои оправдания.
Он развернулся и ушёл на кухню. Сердце колотилось, руки дрожали. На плите закипал чайник, и от этого звука стало тошно. Через минуту хлопнула входная дверь, Валерий ушёл.
В больницу Артём пришёл вечером. Под глазами тени, на лице усталость. Агата, увидев сына, сразу нахмурилась:
— Что-то случилось? Вид у тебя будто не спал неделю.
— Всё нормально, мам, — ответил он сначала, но голос предательски дрогнул.
— Не ври. Ты у меня с детства не умеешь врать.
Артём вздохнул, опустился на стул у кровати и посмотрел на мать. Она бледная, волосы собраны в хвост, руки худые, на пальцах следы от капельниц. Жалко стало. Но сказать нужно было.
— Мам, я не хотел тебе говорить, — тихо начал он. — Но этот твой Валерий… он обнаглел. Я уже не первый раз его вижу дома с бабами. Сегодня застал.
Агата побледнела ещё сильнее. Несколько секунд молчала, будто не слышала. Потом спросила:
— Ты уверен? Может, показалось?
— Мам, — он горько усмехнулся, — я, конечно, многое могу придумать, но не это. Я видел их своими глазами.
Она отвернулась к окну.
— Вот ведь… Господи… — прошептала. — Я ведь только недавно думала, как хорошо, что он рядом. Помогает, не бросает, не пьёт.
— Может, и не пьёт, зато позорит тебя, — резко сказал Артём. — Я не позволю ему снова вернуться в наш дом.
— Не горячись, сынок, — устало ответила она. — Я сама разберусь.
— Мам, — голос Артёма стал жёстче, — если ты оставишь его, я домой не вернусь. Поняла?
Он встал, надел куртку и добавил, не глядя:
— Я тебе помогу, сколько нужно. Но жить под одной крышей с этим подонком не буду никогда.
Когда он ушёл, Агата долго сидела неподвижно. В груди жгло, будто снова обострение. Телефон на тумбочке звонил несколько раз… Валерий. Она смотрела на экран и не брала трубку. Потом, наконец, ответила.
— Валера, — сказала тихо, почти шёпотом, — уходи. Собери вещи и уходи.
— Агаточка, ну не делай глупостей, — торопливо заговорил он. — Я сглупил разок, сам не понимаю, зачем. Прости.
— Ты думаешь, в моём возрасте ко мне очередь женихов стоит? — горько усмехнулась она. — Я ведь не девочка. Но, Валера, с тобой всё кончено.
Он что-то ещё говорил, оправдывался, но она уже не слушала. Телефон дрожал в руке, а в голове звенело одно: «Пять лет вместе… и вот так, за один день, всё кончилось.»
Агата закрыла глаза, и слёзы, которые она давно не позволяла себе, сами покатились по щекам.
Стыдно было не за Валерия, а за то, что не видела раньше. Или, может, не хотела видеть.
Она знала: впереди разговор с сыном. И, наверное, самый трудный в её жизни.
Утром, когда Артём снова пришёл, глаза её были опухшие, но она улыбалась.
— Всё нормально, сынок. Разобралась.
— Он ушёл? — спросил Артём, не веря.
— Нет, — тихо сказала она. — Ему некуда идти. Понимаешь? Мы пять лет вместе. Нельзя же просто взять и выбросить человека из жизни.
Артём вскочил:
— Мам! Он тебя унижает! А ты ему про «некуда идти»? Ты себя слышишь?
Агата потупила взгляд.
— Ты ещё слишком молод, чтобы судить, сын. У взрослых всё сложнее.
Эти слова больно резанули по сердцу. Он молча схватил рюкзак.
— Куда ты? — дрогнувшим голосом спросила мать.
— К бабушке. — Он надел куртку, не обернулся. — Когда поймёшь, что взрослость — это не терпеть унижение, а уважать себя, позвони.
Дверь тихо захлопнулась. Агата сжалась на кровати, сжимая одеяло, будто вцепившись в последнюю опору. Она не знала, кому сейчас больнее, ей или сыну. На следующий день ее выписали домой.
Валерий вечером пришёл, будто ничего не случилось, поставил бутылку пива на стол, включил телевизор.
— Что, обиделась? — усмехнулся. — Да не дуйся ты. Мужики все такие.
Агата отвернулась к стене, и только тихо сказала:
— Не все.
Прошла неделя. Дом будто вымер. Ни голоса Артёма, ни его шагов, ни смеха. Только телевизор да редкие фразы Валерия, когда он возвращался с работы: «Что на ужин?» или «Где мои носки?». Агата старалась не смотреть на него, не слышать. Но жить с человеком и делать вид, что его нет, оказалось страшно трудно.
Она часто звонила сыну, просто, чтобы услышать голос.
— Мам, не обижайся, — говорил он спокойно, но холодно. — Мне у бабушки хорошо.
— Я не обижаюсь, — отвечала она, хотя внутри всё сжималось. — Только скучаю.
— Мам, ты знаешь, что делать.
После этих слов наступала тишина, как приговор.
Агата старалась убедить себя, что Валерий всё понял, что измены не повторятся. Её даже трогало, как он по вечерам приносил апельсины или покупал лекарства, говорил, что скучал. Но что-то внутри неё уже не верило.
В одну из суббот она пошла в поликлинику провериться, сдала анализы, зашла в аптеку. Домой вернулась чуть раньше, не было очередей, как она предполагала. В прихожей стояли чужие туфли. Сердце кольнуло. Она замерла, потом медленно подошла к двери спальни. Из комнаты доносился приглушённый смех женщины.
— Да ну тебя, Валер, — звучал её голос. — А если вернётся твоя эта... ну, Агата?
— Не вернётся, — услышала она в ответ. — Она сегодня у врачей до вечера, я всё знаю.
Агата стояла, как во сне. Она не кричала, не рыдала. Просто толкнула дверь и вошла.
Валерий вскочил, натягивая рубашку. Женщина, молодая, с ярким макияжем, бросилась собирать вещи.
— Что, опять недоразумение? — спокойно спросила Агата. Голос её был ледяным. — Или опять разок сглупил?
Валерий смотрел на неё, как на тень.
— Агата, ну чего ты… Я... Это не то, что ты думаешь…
— А что я думаю, Валер? — её губы дрожали. — Что ты человек, которому я доверилась, пустила в дом, в жизнь, в семью? А ты... просто жил, как тебе удобно.
Он подошёл ближе, потянулся взять её за руку.
— Не кипятись, ну. У всех бывает. Не ломай жизнь из-за глупостей.
Агата отпрянула, оттолкнула его с неожиданной силой.
— Глупости?! Да я из-за тебя сына потеряла! — выкрикнула она. — Он ушёл, потому что не мог смотреть, как я живу с тобой! А я, дура, оправдывала тебя, жалела, думала: одному трудно, привыкли...
— Ну и что теперь? Выгоняешь? — он вдруг стал злым. — И куда я пойду, по-твоему? На вокзал?
— Мне всё равно, — тихо сказала она. — Только уходи, прямо сейчас.
Он сжал губы, побагровел.
— Пожалеешь, — бросил сквозь зубы, натягивая куртку.
— Уже, — ответила она.
Когда за ним закрылась дверь, Агата опустилась на пол. Хотелось закричать, но она только тихо, по-стариковски, заплакала.
Поздно вечером она позвонила Артёму.
— Сынок... — начала, но голос дрогнул.
— Мам? Что случилось? — он сразу напрягся.
— Ты был прав. Я его выгнала.
В трубке повисла тишина. Потом Артём произнес:
— Мам, я сейчас приеду.
Через сорок минут он стоял в дверях, обнял её, как маленькую. Она прижалась к его груди, и почувствовала себя в безопасности.
— Прости меня, сын, — шептала она. — Я думала, что взрослая, что понимаю жизнь. А оказалось, просто боялась остаться одна.
Артём погладил её по волосам.
— Ничего, мам. Главное, что теперь ты снова… ты.
Она слабо улыбнулась.
— А я думала, что мне уже поздно что-то менять.
— Никогда не поздно, — тихо сказал он. — Просто нужно перестать терпеть тех, кто не достоин.
Прошло три месяца. Зима уже начинала сдавать позиции, на дорогах появились первые проталины, с крыш капала талая вода. Агата возвращалась домой из магазина, держа в руках сумку с продуктами и букет нарциссов, купила себе просто так, без повода. Ей захотелось яркости, свежести, новой жизни.
Дом теперь был тихий, но по-другому, не глухой, как раньше, когда Валерий сидел перед телевизором, а она боялась сделать громче шаг, чтобы не вызвать раздражения. Сейчас в этой тишине было место покою. В кухне появились новые шторы, а старое кресло, где Валерка любил дремать, она вынесла на помойку.
Артём часто приезжал. Иногда с друзьями, иногда один. Они вместе готовили ужин, обсуждали его учёбу, смеялись. И каждый раз, когда сын уходил, Агата понимала: вот она, настоящая семья, не та, где держат из жалости, а где рядом спокойно.
Иногда по вечерам, наливая себе чай, она вспоминала Валерия. Сколько лет отдала на то, чтобы его пожалеть. Ведь не из любви она его удерживала, просто боялась остаться одна. Считала, что женщина без мужчины — это как дом без крыши. А оказалось, крыша давно была, просто окна заколочены, чтобы не видеть правду.
Однажды ей позвонил Валерий. Номер знакомый, но голос будто другой, хриплый, тихий.
— Агата... это я. Не кричи, просто выслушай. Мне плохо без вас. Ошибся я, прости.
— Валера, — тихо ответила она, — я тебя уже простила. Но назад… нет, не пущу.
— Почему? — спросил он почти жалобно. — Мы же жили, как люди.
— Нет, Валер, — сказала она спокойно. — Мы существовали. А жить я только сейчас начала.
Он долго молчал, потом отключился. И в ту же секунду Агата ощутила, будто за её спиной захлопнулась дверь, ведущая в прошлое.
Через неделю она устроилась работать медсестрой в частную клинику, не хотела сидеть дома. Уставала, но по вечерам возвращалась с чувством, что день прожит не зря. Коллеги удивлялись её бодрости:
— Агата Петровна, да вы, кажется, помолодели!
Она только улыбалась:
— Может, потому что больше не плачу по ночам.
Иногда, проходя мимо зеркала, она задерживала взгляд на своём отражении. Лицо изменилось, не внешне, а внутренне. В глазах появилась уверенность, даже мягкое сияние. Она больше не искала опоры в других, она ею стала сама себе.
В один из вечеров Артём приехал с тортом и цветами.
— Мам, у нас повод, — улыбнулся он. — Меня приняли на стажировку, представляешь?
Агата обняла его, глаза защипало от слёз.
— Горжусь тобой, сынок. Ты у меня целеустремленный, надежный.
— А ты… самая храбрая, — ответил он.
Позже, когда он ушёл, она поставила цветы рядом с зеркалом и задумалась. Да, жизнь не стала легче, одна квартира, счета, дежурства, но в душе больше не было пустоты.
На кухне тихо играло радио, за окном капала талая вода. Агата налила себе чай и, глядя в окно, улыбнулась.