В 1348 году Козьма Попович, дьяк из Пскова, переписывая летопись, сделал на полях приписку: «Ох мне лихаго сего попирия: голова мя болит, и рука ся тепет». (В переводе - плохо мне с похмелья: голова болит, и рука трясется.)
Похоже, хорошо накануне дьяк погулял «сотоварищи»
Потом Козьма, сын священника, сам себе сделал внушение: «Мед пей, а пива не пей! Так глаголят святии отци».
И еще, дьяк прямо посокрушался: «Чрез тын пьют, а нас не зовут».
Тут, пожалуй, и мне, чего греха таить, было бы обидно!
Имелись, конечно, на Руси пьяницы и до Козьмы Поповича, но этот дьяк первым оставил письменное подтверждение своей крепкой дружбы с «зеленым змием».
Прочитал такое в летописях, вот и подумалось, а как у нас в деревне обстоят дела с пьянством, кто же у нас первый пьяница, в том смысле, что самый главный, может быть, самый интересный, запомнившийся. Стал вспоминать разные случаи.
Встретил я как-то земляка Ивана и обратил внимание, что лицо его заметно округлилось и налилось красным соком.
- Что это, Иван, с тобой?
- Пью. Портвейн пью. Он, зараза, такой калорийный! – пожаловался мне земляк.
А вот Виталий Иванович навстречу. Глаза веселые, с лукавым прищуром. И тут же сам мне начинает прояснять ситуацию:
- Родился я 14 июля, а записали только 21. Вот и приходится с 14 по 21 два дня (!) гулять.
Молодец! Вот как хитро подсчитал!
А насмешил меня Толян, он не наш, из соседнего села.
- Что, Толик, отмечаем? Давно пьем?
- С Фролов! – с гордостью заявил Толик.
- Ну, ничего. Сегодня 17 сентября. Так что гуляешь ты всего-то чуть более двух недель.
- Так ведь пью с Фролов прошлого года, - обиделся Толян.
И еще любопытный момент. Позвонили мне как-то в дверь ночью, часа в два. Открываю: у дверей стоит молодой парень Геннадий. Этот наш, он недавно в райцентре обосновался, а родители его живут наискосок от меня.
- Что, Гена, случилось?
- Василич, нет ли у тебя бутылочки?
- Так вон дом твоих родителей! У них что, вина дома нет?
- Понимаешь, не охота мне их ночью беспокоить.
Каков мОлодец! Папу и маму не стал будить, а чужого человека поднять ночью вроде как и очень даже можно.
Нет, все это мелочи, несерьезно.
И тут я вспомнил… Нет, надо по порядку!
Было это давно. Все лето у нас жили две наши маленькие внучки, дошкольницы, и я их развлекал разными играми. Особенно нравилось девочкам искать клад по нарисованной мною карте.
Вот однажды утром сходил я в школу, нарисовал будто бы старинную карту и довольный отправился домой.
У магазина на лавочке сидели местные пьяницы. Вино тогда продавали с десяти часов, но «жаждущие и страждущие» приходили к магазину пораньше, за два часа, к открытию магазина: вдруг у кого что осталось со вчерашнего или кто сжалится над их мучениями, принесет и подлечит.
В моей голове созрел неожиданный план. Я подошел к одному из сидящих на скамейке, к Коле, которого все за его экзотическую пышную шевелюру называли Миклухой, и спросил его потихоньку:
- Хочешь, ничего не делая, заработать бутылку водки? Десять минут – и пол-литра твои.
- Естестенно, - с готовностью произнес Миклуха.
- Вот это будто бы старинная карта, - стал я объяснять Коляну. - Ты идешь следом за мной, звонишь в дверь. Выйдут мои внучки, скажешь: «Я старый пират, дарю вам эту карту!» Я тут же отдаю тебе бутылку. Всё! Понял?
- Естестенно, - сказал «старый пират», решительно взял из моих рук карту и показал рукой – вперед, мол, на абордаж!
Пришел Коля и позвонил в дверь только через полчаса.
Мы вышли с девочками на улицу. Перед нами стоял настоящий морской разбойник! Шевелюра его взлохмачена была больше обычного, рубаха расстегнута до пупа – густые рыжие волосы украшали широкую грудь. Правый рукав закатан – на руке татуировки: на запястье якорь, повыше – кинжал, пронзающий сердце. Коля был в зимних сапогах, одна штанина заправлена в сапог, а другая – находилась поверх.
Увы, Миклуха забыл, что нужно сказать. Я понял: ему нужно помочь.
- Девочки! - сказал я. – Это старый пират! Он плавал по морям и океанам! Сквозь бури, мимо острых скал! Дрался с акулами, сражался с дикарями на неоткрытых островах!
«Пират» поднял подбородок кверху и еще шире распахнул рубаху, показывая, что он был всегда отважен и дерзок.
- У него есть карта, которую он добыл в бою. На карте указано, где спрятан сундук с настоящими сокровищами!
(Связка бананов, конфеты, русская игра лото и два детских перстня, которые можно было включить, чтобы они светились в темноте).
Миклуха, все вспомнив, тут же из внутреннего кармана достал «папирус», свернутый в рулончик. Внутри старой карты почему-то оказался надкусанный огурец! Его наш гость, слегка сконфузясь, стыдливо сунул обратно в карман, а на документ посмотрел с таким благоговением, что нам стало понятно: это самое дорогое, что у него есть. Подчеркивая важность момента, «пират» пальцем показал на небо и, минуя мою протянутую руку, вручил карту с указанными сокровищами младшей внучке.
- Дяденька пират! – важно произнес я. – Не откажитесь принять от нас в дар бутылку гавайского рому и шматок соленого сала от добытого мною дикого вепря.
«Дар» был принят.
Прошло пятнадцать лет. К нам в гости с далекого юга приехали две взрослые дамы, выросшие наши внучки. Мы с ними разглядывали старые фотографии, вспоминали случаи из их не такого уж и далекого детства.
- Девочки, что вам запомнилось из того, как вы жили у нас? – спросил я.
- Старый пират! – разом выдохнули мои гостьи. – Мы сразу поверили, что это настоящий корсар, морской разбойник. Он был таким красивым! Где он сейчас?
- Увы, построил одномачтовый бриг, поднял паруса и отправился вновь с такими же отчаянными головорезами бороздить моря и океаны. Кто знает, о какие скалы разбился его корабль?
- А может, якорь был брошен в бухте неведомой земли? Нашел пират красивую смуглую островитянку и построил для своей семьи дом под кокосовыми пальмами!
- Пусть будет так!
(Щеглов Владимир, Николаева Эльвира)