— А вишенку с торта кто съел? — звонкий детский голосок прозвенел в оглушительной тишине, повисшей над гостиной...
Катя вздрогнула и медленно обернулась. Пятилетний племянник Игоря, маленький и курносый Ромка, стоял посреди комнаты и тыкал пальцем в остатки праздничного торта. Вокруг него на ковре, на диване, на креслах — повсюду были следы недавнего нашествия. Крошки от чипсов, липкие пятна от сока, фантики от конфет и пустые тарелки, которые родственники мужа даже не подумали убрать за собой.
Игорь, блаженно откинувшись на диване, лениво приоткрыл один глаз.
— Ромка, не приставай к тете Кате. Наверное, сама съела, — он добродушно хмыкнул и снова закрыл глаза, собираясь вздремнуть после сытного ужина.
Катя почувствовала, как внутри у нее что-то оборвалось. Она посмотрела на мужа, на его расслабленное, сытое лицо, на этот хаос, который еще час назад был их уютной, чистой квартирой, и поняла, что больше не может. Неделя за неделей, месяц за месяцем она терпела эти воскресные набеги. Она молчала, когда его сестра Света приводила своих неугомонных детей и с порога заявляла: «Ой, Катюш, а мы голодные как волки, ничего не успели дома приготовить!» Она сглатывала обиду, когда свекровь, Зоя Павловна, заглядывала в холодильник и авторитетно заявляла: «Что-то у вас пустовато, деточки. Надо бы за продуктами съездить».
Они и ездили. Каждое субботнее утро начиналось с похода в гипермаркет, где они с Игорем забивали две тележки едой, словно готовились к осаде. А в воскресенье приезжала «армия спасения» и за несколько часов уничтожала все недельные запасы. И вот сегодня, после очередной такой «посиделки», когда холодильник снова сиротливо пустовал, а деньги, отложенные на отпуск, в очередной раз превратились в гору грязной посуды, Катя поняла — предел достигнут.
Она подошла к столу, взяла в руки почти пустую коробку из-под торта, на котором одиноко белел след от пропавшей вишенки, и холодно произнесла, глядя прямо на мужа:
— Игорь, вставай. Нам надо поговорить.
Игорь недовольно поморщился, но подчинился. Что-то в голосе жены заставило его напрячься. Он сел на диване, потер заспанное лицо.
— Что случилось, Катюш? Ты чего такая мрачная? Хорошо же посидели. Мама так тебя хвалила, говорит, голубцы у тебя — пальчики оближешь.
Катя криво усмехнулась. Хвалила. Конечно. Еще бы она не хвалила, когда съела их штук десять, да еще и с собой в контейнер упаковала, приговаривая: «Возьму Светочке, у нее же времени нет готовить, бедняжки».
— Посидели хорошо, Игорь. Только вот давай посчитаем, во сколько нам обошлись эти «посиделки».
Она прошла на кухню, взяла со стола несколько чеков из магазина и вернулась в комнату. Она разложила их на кофейном столике веером, как игральные карты.
— Вот, смотри. Это суббота. Пять тысяч семьсот рублей. Это пятница, я докупала кое-что по мелочи — еще тысяча двести. Итого почти семь тысяч. Семь тысяч рублей за один воскресный обед. Который съели не мы.
Игорь посмотрел на чеки, потом на жену. В его глазах появилось знакомое выражение — смесь обиды и непонимания.
— Кать, ты что, начинаешь? Это же моя семья. Родные люди. Тебе жалко для них еды?
— Мне не жалко еды, Игорь! — Катя почувствовала, как ее голос начинает дрожать. Она сделала глубокий вдох, пытаясь сохранить самообладание. — Мне жалко наших денег. Нашего времени. Наших планов. Мы хотели в мае на море поехать, помнишь? Мы копили. Где эти деньги, Игорь? Они вот, — она ткнула пальцем в чеки, — в желудках твоей мамы, сестры и племянников.
— Ну ты скажешь тоже… — протянул он, явно чувствуя себя неуютно. — Это же не каждую неделю.
— Каждую, Игорь! Каждое проклятое воскресенье! Они приходят сюда как в столовую. Света даже не спрашивает, есть ли у нас планы. Она просто звонит в домофон и сообщает: «Мы у вас через пять минут!» А твоя мама? Она инспектирует мой холодильник так, будто я ей отчет должна сдавать!
— Катя, прекрати. Мама просто заботится. Она хочет, чтобы мы хорошо питались.
— Тогда почему она не принесет с собой сумку продуктов, раз так заботится? Почему Света, у которой муж неплохо зарабатывает, не может испечь пирог или купить торт, когда идет в гости с двумя детьми? Почему все это должна делать я? За наши с тобой деньги?
Катя села в кресло напротив него. Она чувствовала себя опустошенной и смертельно уставшей. Этот разговор назревал давно, и она знала, что он будет тяжелым, но не ожидала, что Игорь окажется настолько слеп.
— Я так больше не могу, — тихо сказала она. — Я работаю наравне с тобой. Я прихожу домой и до ночи стою у плиты, чтобы в воскресенье накормить всю твою родню. А потом еще полночи отмываю квартиру. Я не железная.
Игорь молчал, глядя в пол. Он не знал, что ответить. В его картине мира все было правильно: старших надо уважать, родственникам — помогать. То, что эта помощь ложилась непосильным грузом на плечи его жены, он просто не замечал. Или не хотел замечать.
— И что ты предлагаешь? — наконец спросил он угрюмо. — Запретить им приходить?
— Нет. Но я хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу, чтобы они, приходя в гости, вели себя как гости, а не как саранча. Я хочу, чтобы они приносили еду с собой. Или хотя бы участвовали финансово.
Игорь вскинул на нее глаза, и в них плеснулось откровенное возмущение.
— Ты с ума сошла? Сказать родной матери, чтобы она несла с собой еду? Это же унижение!
— А заставлять меня тратить последние деньги и силы, чтобы их накормить — это не унижение? — в голосе Кати зазвенел металл. — Хорошо. Если ты не можешь им сказать, это сделаю я. Но учти, я церемониться не буду.
Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. Внутри все кипело. Она чувствовала себя преданной. Он даже не попытался ее понять. Он просто встал на их сторону, даже не выслушав.
Следующая неделя прошла в ледяном молчании. Игорь ходил надутый, отвечал односложно, всем своим видом демонстрируя, как сильно она его обидела. Катя же, приняв решение, чувствовала странное, злое облегчение. Она больше не собиралась быть удобной и понимающей. Хватит.
В субботу она не поехала за продуктами. Купила только немного овощей, куриную грудку и творог — на ужин для себя и Игоря. Холодильник выглядел непривычно пустым. Игорь заглянул в него вечером и мрачно спросил:
— А к воскресенью ничего готовить не будешь?
— Нет, — спокойно ответила Катя, помешивая салат. — Я же предупредила.
Он громко хлопнул дверцей холодильника и ушел в комнату. Катя даже плечом не повела. Пусть. Пусть злится. Может, хоть так до него дойдет.
В воскресенье, ровно в два часа дня, раздался звонок в домофон. Катя подошла к трубке.
— Да?
— Катюш, открывай, это мы! — раздался бодрый голос Светланы.
Катя нажала кнопку. Через пару минут на пороге возникла вся компания: Света с двумя детьми и сияющая Зоя Павловна.
— Привет, мои дорогие! — прогремела свекровь, обнимая сына. — А мы к вам! Проголодались — ужас!
Она прошла в квартиру, по-хозяйски оглядываясь. Света в это время уже разувала детей в прихожей.
— Тетя Катя, а что вкусненького? — тут же спросил Ромка.
Катя вежливо улыбнулась.
— Здравствуйте. Проходите, раздевайтесь.
Она провела их в гостиную, где на столе стояли только тарелки и ваза с фруктами. Зоя Павловна удивленно вскинула брови.
— А где же стол накрытый? Катюша, ты не ждала нас?
— Ждала, Зоя Павловна. Только в этот раз я решила, что мы можем заказать пиццу или роллы. Все вместе. Как вы на это смотрите?
Наступила тишина. Света, которая как раз зашла в комнату, замерла на месте. Зоя Павловна медленно опустилась в кресло, ее лицо вытянулось.
— Пиццу? — переспросила она таким тоном, будто Катя предложила ей съесть что-то совершенно неприличное. — Катя, мы же пришли на домашний обед. К тебе.
— Я очень устала на этой неделе, — ровным голосом пояснила Катя, глядя прямо в глаза свекрови. — У меня не было ни сил, ни времени готовить. Поэтому я предлагаю такой вариант. Мы можем скинуться и заказать все, что захотите.
Света нервно хихикнула.
— Ой, Кать, ну ты шутница. Скинуться… У меня с собой и денег-то нет. Я думала, мы по-семейному…
— По-семейному — это когда все участвуют, Света. А не когда одни работают, а другие едят.
Это была пощечина. Зоя Павловна побагровела. Она повернулась к сыну, который все это время молча стоял у окна, делая вид, что происходящее его не касается.
— Игорь! Ты это слышишь? Твоя жена выставляет нас вон! Она жалеет для родной матери тарелку супа!
Игорь вздрогнул. Он бросил на Катю злой взгляд.
— Катя, прекрати этот цирк. Пойди накрой на стол. В холодильнике же есть что-то.
— В холодильнике есть еда на ужин. Для нас с тобой, — отрезала Катя. — Если твои родственники хотят есть, они могут поучаствовать в организации обеда. Мое предложение в силе.
Зоя Павловна тяжело поднялась. Ее лицо было похоже на грозовую тучу.
— Значит, так… Ну что ж. Все понятно с тобой. Не ожидали мы, Катерина, от тебя такой подлости. Пойдем, Света. Нас здесь не ждут.
Она развернулась и пошла к выходу, чеканя каждый шаг. Света, подхватив детей, которые начали хныкать, что хотят есть, бросилась за ней.
— Мам, подожди! — крикнул им вдогонку Игорь.
Но они уже не слушали. Хлопнула входная дверь.
Игорь развернулся к Кате. Его лицо было искажено от гнева.
— Довольна? Ты добилась своего? Ты унизила меня! Опозорила перед всей семьей!
— Я не унижала тебя, Игорь. Я пыталась защитить нашу семью. Нас с тобой! — крикнула Катя в ответ, чувствуя, как слезы обиды подступают к горлу. — Но ты этого не понимаешь! Для тебя семья — это они! А я кто? Обслуживающий персонал?
— Они моя мать и сестра! — рычал он. — А ты… ты просто эгоистка, которая считает каждую копейку!
— Да, считаю! Потому что никто нам этих копеек просто так не дает! Я хочу жить, а не выживать от зарплаты до зарплаты, потому что все наши деньги уходят на то, чтобы прокормить твою вечно голодную родню!
Они кричали друг на друга, выплескивая все, что накопилось за эти месяцы. Это была страшная, уродливая ссора, после которой не могло быть возврата к прошлому. Когда оба выдохлись, в квартире снова повисла тишина, еще более гнетущая, чем раньше.
— Больше твоя родня нас объедать не будет! Пусть приносят еду с собой, — тихо, почти без выражения сказала Катя, повторяя фразу, с которой все началось. Только теперь она звучала как приговор. — Или пусть не приходят совсем. Выбирай.
Игорь смотрел на нее долго, тяжело. Потом развернулся и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Катя осталась одна посреди пустой гостиной с сервированным, но нетронутым столом.
Он вернулся поздно ночью. Молча прошел в спальню и лег на самый край кровати, отвернувшись к стене. Катя не спала, она лежала и смотрела в потолок, и впервые за много лет ей было абсолютно все равно, где он и что с ним. Она поняла, что в их отношениях что-то сломалось окончательно. Он сделал свой выбор. Он не сказал ни слова, но его уход к маме, его ледяное молчание были красноречивее любых признаний.
Утром он собрался на работу так же молча. Перед уходом остановился в дверях и бросил через плечо:
— Мама сказала, что они больше к нам не придут. Никогда. Надеюсь, ты счастлива.
Дверь закрылась. Катя осталась одна. Она не чувствовала ни счастья, ни облегчения. Только звенящую пустоту внутри. Она выиграла эту битву, но, кажется, проиграла войну.
Весь день на работе она не могла сосредоточиться. Механически выполняла какие-то действия, отвечала на письма, но мыслями была далеко. Она прокручивала в голове вчерашний день, свою правоту, его гнев. Была ли она слишком резка? Могла ли поступить иначе? И каждый раз приходила к одному и тому же выводу: нет, не могла. Она дошла до края.
Вечером она вернулась в пустую, тихую квартиру. Тишина давила, звенела в ушах. Раньше по вечерам они с Игорем смотрели фильмы, обсуждали прошедший день, строили планы. Теперь обсуждать было нечего. И не с кем.
Прошла неделя. Вторая. Игорь продолжал жить с ней под одной крышей, но они стали чужими людьми. Он приходил с работы, ужинал тем, что она приготовила, и уходил в комнату, закрываясь с ноутбуком. Никаких разговоров. Никаких прикосновений. Он наказывал ее своим молчанием, и это наказание было хуже любого крика.
В одно из воскресений Катя проснулась от того, что в квартире пахло чем-то вкусным. Она вышла на кухню и замерла. Игорь стоял у плиты и что-то готовил. На столе уже стояли несколько контейнеров с едой.
— Ты куда-то собираешься? — осторожно спросила она.
— К маме еду, — не оборачиваясь, ответил он. — Воскресенье же.
Катю как током ударило.
— Ты везешь им еду?
— Ну да. Они же теперь к нам не ходят. А мама пожилой человек, Свете с детьми тяжело. Надо помогать.
Он говорил это спокойно, буднично, как о чем-то само собой разумеющемся. Катя смотрела на его спину, на эти контейнеры, наполненные едой, купленной на их общие деньги, и чувствовала, как ее накрывает волна холодного, безнадежного отчаяния.
Ничего не изменилось. Вообще ничего. Просто декорации сменились. Раньше цирк был у них дома, теперь он стал выездным. Но платила за билеты по-прежнему она. Он просто нашел другой способ обслуживать свою семью за ее счет.
— Понятно, — тихо сказала она.
Она развернулась и пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала большую дорожную сумку. Она не плакала. Слезы кончились. Внутри была только выжженная пустыня и холодная, ясная решимость.
Она не спеша складывала свои вещи. Платья, джинсы, пара свитеров, косметика. Она действовала методично и спокойно, как хирург. Каждый сложенный предмет отрезал еще один кусочек их прошлой жизни.
Игорь вошел в комнату, когда она уже застегивала молнию на сумке. Он замер на пороге, глядя на нее расширенными глазами.
— Ты… ты что делаешь?
— Ухожу, — так же спокойно ответила Катя, не глядя на него.
— Куда? Почему? — в его голосе прорезалась паника. — Из-за этого? Из-за того, что я к маме поехал? Катя, это же глупо!
Она наконец подняла на него глаза. Пустые, холодные глаза.
— Нет, Игорь. Не из-за этого. А из-за того, что ты так и не понял. Дело ведь было не в еде. И не в деньгах. Дело было в нас. В том, что «нас» больше нет. Есть ты и твоя семья. И есть я. Отдельно.
— Но я люблю тебя! — выкрикнул он. Это прозвучало жалко и неубедительно.
Катя горько усмехнулась.
— Нет. Ты любишь удобство. А я перестала быть удобной. Я не хочу быть вечным источником ресурсов для тебя и твоей родни. Я хочу быть партнером. Любимой женщиной. А ты не можешь мне этого дать.
Она взяла сумку. Подошла к двери.
— Прощай, Игорь. Живи счастливо. Корми свою маму, сестру, племянников. Теперь тебе никто не будет мешать.
Она вышла из спальни. Он не пытался ее остановить. Просто стоял посреди комнаты, растерянный и жалкий.
В прихожей Катя надела туфли, взяла с полки ключи от своей машины. Бросила последний взгляд на квартиру, в которую вложила столько сил и души. Теперь она казалась чужой и холодной.
Щелкнул замок. Она вышла на лестничную клетку и плотно прикрыла за собой дверь. Не хлопнула, не сбежала. Просто ушла. Ушла в новую жизнь, где ей больше никогда не придется считать, кто съел последнюю вишенку с торта.