Девочка, которая приняла тишину
Жила-была Девочка, которая коллекционировала мечты. Как другие коллекционируют ракушки. Она находила их в красивых журналах, в чужих историях успеха, в одобрительных взглядах прохожих.
«Вот, — говорила она, — хочу такой дом-замок». «Вот, — восхищалась она, — хочу стать знаменитой певицей». «Вот, — замирала она, — хочу такую любовь, как в кино».
Эти мечты были такими красивыми, такими яркими! Они сверкали, как фабричные бриллианты. Она бежала к ним изо всех сил. Но странное дело: то дорога к замку оказывалась бесконечно длинной и утомительной, то песни на сцене звучали чужим, фальшивым голосом, то любовь, похожая на кино, оказывалась пустой и холодной внутри.
Она думала: «Я просто недостаточно стараюсь!» — и бежала еще быстрее, еще отчаяннее. Пока однажды ее ноги не подкосились, а сердце не замерло от изнеможения.
Что-то щелкнуло внутри. И выключилось.
Наступила тишина. Та самая, что страшнее любого шума. Тишина отчаяния. В ней не было даже сил плакать. Она просто лежала и смотрела в потолок, словно пустая оболочка.
И тут она заметила самое странное. Ее верный медальон, всегда подсказывавший путь, потух. Он висел на ее груди как безжизненный кусок металла. Даже он оставил ее.
Первым порывом было — вскочить и заполнить эту оглушающую пустоту любым звуком: музыкой, чужими голосами, хоть каким-нибудь делом. Но её тело стало тяжёлым, как камень, а душа — безвольной и пустой, в ней погас огонь. Все пути отступления были отрезаны. У Девочки не осталось выбора, кроме как просто лежать и тонуть в этой тишине.
Именно тогда, на самом дне, когда она перестала бороться и смирилась с падением, она начала слышать. Сначала едва-едва. Не голос, а скорее… ощущение. Оно текло из тех самых трещин, что появились в ее душе. Это был шепот.
Он был совсем не похож на громкие, яркие мечты из журналов. Он был тихим, скромным, но невероятно теплым.
«А помнишь, как ты любила рисовать не картины, а просто узоры на полях тетради?..»
«А помнишь запах влажной земли после дождя и то, как ты хотела просто сидеть на крыльце и слушать, как капает с крыши?..»
«А помнишь, как тебе было хорошо, когда ты просто обнимала старого пса и молчала?..»
Этот тихий поток воспоминаний был похож на живую воду. Он не звал ее «к вершинам». Он звал ее домой. К себе.
Он омывал ее изнутри, и с каждым его словом в ней просыпалось что-то родное, забытое, настоящее. Она начала чувствовать. Сначала легкую грусть. Потом — облегчение. Потом — первую, робкую радость.
Она оживала. Не для того, чтобы снова бежать, а для того, чтобы просто быть.
Она прикоснулась к потухшему медальону. Губы сами сложились в слова, рождённые не в голове, а в самой глубине безмолвия:
«Я поняла. Эта тишина… это и есть я. Моё ядро. Мой дом. Я так боялась этой пустоты, что забивала ее чужими мечтами. И я больше не бегу от этой тишины. Теперь я живу из нее».
И в ответ медальон на ее груди вздохнул и засиял. Не ярким, ослепляющим светом погони, а мягким, теплым, глубоким сиянием, как свет изнутри аметиста.
И в этом сиянии прозвучал один-единственный, по одной безграничного признания, ответ:
«Да».