— Лен, ты что творишь?! — голос мамы в трубке перешел на визг. — Немедленно верни все на место!
Я посмотрела на груду старых занавесок, которые только что сняла с окон. Пыльные, выцветшие, они лежали на полу как укор всем моим попыткам вырваться из этого музея советского быта.
— Мам, я просто хочу повесить нормальные шторы. Эти уже в труху рассыпаются.
— Это твоя бабушка сама вышивала! Ты понимаешь, сколько она над ними сидела?
Понимаю. Только сидела она над ними в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году.
— Мама, они уже не отстирываются. И пахнут...
— Как пахнут? — подозрительно переспросила она.
— Пахнут тысяча девятьсот восемьдесят третьим годом, — устало ответила я.
С того момента, как я переехала в бабушкину двухкомнатную квартиру, прошло всего три месяца. Но за это время я успела понять: квартира эта моя только по документам. По факту же я просто временная квартирантка в собственном жилье, которой запрещено трогать что-либо без согласования с семейным советом в лице родителей, тети Оли и дяди Вити.
Бабушка умерла два года назад. Завещала квартиру мне — единственной внучке. Родители сначала обрадовались: наконец-то я смогу съехать от них, перестану снимать углы за половину зарплаты. А потом началось.
— Ты же не будешь выбрасывать бабушкину мебель? — с надеждой спросила мама, когда я собиралась на первый осмотр.
— Мам, ну... — я замялась. — Там же стенка во всю стену. И диван с пружинами, которые торчат. И...
— Лена! — мама побледнела. — Эту стенку твой дед собирал! Он три года на нее копил! А диван — знаешь, откуда он?
Не знала. Но догадывалась, что история будет душераздирающей.
— Его привезли из Владивостока в шестьдесят седьмом. Бабушка с дедом только поженились. Его родители отдали им этот диван, потому что сами переезжали в Москву и брать с собой мебель не могли. Понимаешь? Это же память!
Я понимала. Но я также понимала, что спать на диване, где пружины норовят проткнуть тебе спину, а обивка пахнет нафталином и чем-то еще, не поддающимся определению, я не могу физически.
Первый раз я попала в ту квартиру после смерти бабушки вместе с родителями. Открыли дверь — и я поняла, что попала в машину времени. Все осталось так, как было при ней. Ковер на стене с оленями. Хрустальная люстра с подвесками, половина которых отсутствовала. Буфет с сервизом, которым пользовались, наверное, при Хрущеве.
— Как тут уютно, — вздохнула мама, оглядывая комнаты. — Прямо дух захватывает от воспоминаний.
У меня тоже дух захватывало. Но не от воспоминаний, а от осознания масштаба предстоящих работ.
— Мам, мне нужно сделать ремонт, — осторожно начала я. — Тут обои еще советские, паркет скрипит, трубы текут...
— Ремонт? — переспросила мама так, словно я предложила взорвать здание. — Какой ремонт? Тут и так все замечательно! Бабушка тридцать лет прожила, и ничего.
— Именно поэтому и нужен ремонт, — попыталась логично объяснить я. — Тридцать лет без капитального ремонта — это много.
Но логика тут не работала.
Папа молчал, рассматривая стенку. Потом положил руку на полированную поверхность и произнес:
— Смотри, какое дерево. Сейчас такое не делают. Все пластик да опилки.
— Пап, эта стенка занимает половину комнаты, — начала я.
— Зато вместительная! — оживился он. — Тут все книги поместятся. И посуда. И...
— Мне не нужна стенка во всю стену!
Они посмотрели на меня с таким разочарованием, словно я отказалась от семейной традиции или предала память предков.
Съехала я через месяц после этого разговора. Взяла самое необходимое — одежду, ноутбук, косметику. Приехала вечером, открыла дверь и... Села на пол в прихожей, потому что поняла масштаб трагедии.
Первое, что я сделала — попыталась разобрать стенку. Хотя бы частично. Открутить пару секций, чтобы комната выглядела просторнее. Не тут-то было. Позвонила знакомому, который разбирается в мебели.
— Лена, это же раритет! — восхищенно сказал Артем, осматривая стенку. — Ты знаешь, сколько она стоит?
— Знаю, — мрачно ответила я. — Половину моей комнаты.
— Нет, ты не понимаешь. Такие сейчас продают коллекционерам. За хорошие деньги.
Я задумалась. Продать стенку, получить деньги на нормальную мебель и ремонт — звучало заманчиво. Сфотографировала, выложила объявление на сайт. Через три часа позвонила мама.
— Ты с ума сошла?! — начала она без приветствия. — Света видела твое объявление!
Света — подруга мамы, которая, видимо, круглосуточно мониторила сайты объявлений в поисках семейных реликвий на продажу.
— Мам, я просто...
— Ты просто продаешь память о деде! Ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. Пытаюсь освободить место для жизни.
— Для какой жизни? Тебе что, жить негде? Квартира шикарная!
Шикарная. Если не считать, что в ванной плитка отваливается кусками, на кухне кран течет так, что приходится подставлять миску, а в туалете трещина в унитазе заклеена скотчем.
Но я решила не сдаваться. Сняла объявление и подумала: начну с малого. С кухни. Уж на кухне-то точно ничего ценного нет. Как же я ошибалась.
— Лен, привет! Как дела? — мама позвонила на следующий день подозрительно бодрым голосом.
— Нормально. Делаю уборку на кухне.
— На кухне? — настороженно переспросила она. — А что ты там делаешь?
— Разбираю шкафы. Тут столько старой посуды...
— Какой старой? — голос мамы стал жестким.
— Ну... кастрюли какие-то алюминиевые, сковородки с ручками на изоленте...
— Стой! — крикнула мама так громко, что я чуть не уронила телефон. — Ничего не выбрасывай! Я сейчас приеду!
Через сорок минут мама ворвалась на кухню, где я мирно перебирала содержимое шкафов.
— Где? — спросила она, оглядываясь. — Где посуда?
— Вот, — показала я на кучу на столе. — Хочу отнести в пункт приема металлолома.
Мама побелела. Схватила алюминиевую кастрюлю и прижала к груди.
— Ты хотела выбросить мамину кастрюлю?
— Мам, ей лет сто, в ней уже нельзя готовить...
— Как нельзя? В ней можно! Мама в ней тридцать лет варила! И ничего, все живы!
— Это чистая случайность, — пробормотала я.
— Что?
— Ничего. Слушай, ну возьми ее себе, если так дорога.
— Нет! — решительно заявила мама. — Это должно остаться здесь! В память о бабушке!
— Мам, ну в память можно оставить что-то одно. Не обязательно весь музей кухонной утвари пятидесятых годов.
Она посмотрела на меня так, словно я предложила сжечь семейный фотоальбом.
— Лена, я вижу, ты не ценишь то, что имеешь. Эта квартира — подарок! А ты хочешь все уничтожить!
— Я хочу сделать ремонт! Нормальный человеческий ремонт!
— Какой ремонт? Зачем? Тут и так все хорошо!
Я посмотрела на стены, оклеенные обоями с мелкими цветочками, которые уже пожелтели от времени. На потолок, где побелка осыпалась кусками. На пол, где линолеум протерся до дыр.
— Мам, "хорошо" — это немного другое.
Но она не слушала. Она уже рассматривала содержимое других шкафов и ахала.
— О! А вот бабушкины банки для консервации! Лена, ты должна их сохранить!
— Зачем?
— Как зачем? Ты же будешь делать заготовки!
Я, которая готовила в лучшем случае раз в неделю и то доширак, должна была делать заготовки. В трехлитровых банках советского образца.
— Мам, я не буду делать заготовки.
— Почему?
— Потому что мне проще купить огурцы в магазине.
Мама вздохнула так тяжело, словно я объявила о намерении уйти в секту.
— Молодежь, — покачала она головой. — Вы не цените простых вещей.
Через неделю я решилась на отчаянный шаг — позвала рабочих для оценки ремонта. Приехал бригадир, посмотрел, присвистнул.
— Ну, работы тут много, — сказал он, оглядывая стены. — Проводку надо менять полностью, трубы тоже. Обои сдирать. Паркет...
— Что с паркетом? — напряглась я.
— Да никакой он уже не паркет. Скрипит так, что соседи снизу жалуются, наверное. Лучше убрать и ламинат положить.
Я кивнула. Все звучало разумно. Бригадир составил смету, назвал цену. Я вздохнула, но согласилась — откладывать было некуда.
Вечером позвонила маме сообщить о решении.
— Мам, я нашла бригаду для ремонта.
— Какого ремонта?
— Капитального. Будем менять проводку, трубы, делать стены.
— Подожди, — остановила меня мама. — Ты собираешься сдирать бабушкины обои?
— Ну... да. Они уже совсем...
— А паркет?
— Паркет тоже. Он скрипит.
Пауза. Долгая, тяжелая пауза.
— Лена, я запрещаю тебе делать ремонт, — наконец произнесла мама.
— Что? — я не поверила своим ушам. — Как это — запрещаешь?
— Именно так. Эта квартира — наследие семьи. Я не позволю тебе все разрушить.
— Мам, квартира моя! Бабушка оставила ее мне!
— Да, но это все равно семейная собственность! Мы все имеем право голоса!
Я почувствовала, как внутри закипает раздражение.
— Мам, вы не имеете права голоса. У меня есть документы на квартиру. И я сделаю здесь то, что считаю нужным.
Мама повесила трубку. Через полчаса позвонил папа.
— Лена, ты расстроила маму, — начал он укоризненно.
— Пап, я просто хочу сделать ремонт.
— Но зачем? — он искренне не понимал. — Тут же все есть. Мебель, обои...
— Старые обои!
— Ну и что? Они же целые!
Я поняла, что объяснять бесполезно. Они живут в другой реальности, где ценность вещей измеряется не состоянием, а возрастом.
На следующий день рабочие должны были начать. Я предупредила родителей, что следующую неделю буду жить у подруги — пока делают грязные работы. Закрыла квартиру и уехала.
Через три дня мне позвонил бригадир.
— Лена, у нас проблема.
— Какая?
— Ваши родители пришли с ключами и сказали, что ремонт отменяется.
Я застыла.
— Как отменяется?
— Вот так. Ваша мама заявила, что вы не имеете права ничего трогать без ее разрешения. И у нее есть ключи.
Конечно. У мамы же всегда были запасные ключи от бабушкиной квартиры.
Я примчалась туда через час. Родители сидели на кухне и пили чай из тех самых бабушкиных чашек.
— Как вы могли? — начала я с порога.
— Как могли мы? — спокойно переспросила мама. — А как могла ты? Собиралась уничтожить все, что мама создавала годами!
— Она создавала жилье для себя! А я хочу создать жилье для себя!
— Тебе есть где жить! Все есть!
— Есть! У меня есть музей советского быта, где нельзя ничего трогать, менять, дышать без разрешения семейного совета!
Папа поставил чашку.
— Лена, ты неблагодарная. Бабушка оставила тебе квартиру, а ты...
— А я хочу здесь жить! Понимаете? Жить! А не охранять экспонаты!
Мама встала.
— Мы не дадим тебе это сделать. У нас тоже есть права.
— Какие права? — я чувствовала, что еще немного, и сорвусь на крик. — У меня есть свидетельство о собственности! У меня одной!
— Но это семейное достояние, — упрямо повторила мама. — И мы имеем право его защищать.
В этот момент я поняла: так дальше жить нельзя. Нужно действовать радикально.
На следующий день я вызвала юриста. Объяснила ситуацию. Он выслушал и усмехнулся.
— Вы знаете, у меня самого была похожая история. Только с дачей. Родители завещали мне, а братья требовали оставить все как есть.
— И что вы сделали?
— Продал нафиг. И купил новую.
Я задумалась. Продать квартиру? Но это же центр города, хорошая площадь... С другой стороны, какой толк от квартиры, если в ней нельзя жить нормально?
Юрист заметил мои сомнения.
— Слушайте, у вас есть другой вариант. Можете просто поменять замки и не давать родителям ключи. Это ваша собственность. Юридически они не имеют права вмешиваться.
Звучало разумно, но жестоко. Я представила лицо мамы, когда она не сможет открыть дверь своим ключом...
— Я подумаю, — сказала я.
Думала я недолго. Через два дня, когда мама в очередной раз позвонила с претензиями по поводу того, что я хотела выбросить старые тапочки бабушки ("Лена, она в них тридцать лет ходила!"), я приняла решение.
Позвонила мастеру, поменяла замки. Рабочим дала отмашку — начинать ремонт.
Когда родители узнали, был скандал. Мама плакала, папа молчал с каменным лицом. Тетя Оля названивала каждый час с одним и тем же вопросом: "Как ты могла?"
— Очень просто, — отвечала я. — Это моя квартира. И я имею право жить в ней так, как считаю нужным.
— Но память о бабушке...
— Память о бабушке в моем сердце. А не в стенке и рваных занавесках.
Ремонт длился два месяца. Все это время родители со мной не разговаривали. Я чувствовала себя изгоем, преступницей, человеком, растоптавшим семейные ценности.
Но когда я стояла в своей новой квартире — со свежими стенами, современной мебелью, нормальной сантехникой — я не чувствовала вины. Я чувствовала свободу.
Родители пришли через месяц. Мама долго ходила по комнатам молча. Потом остановилась посреди гостиной и спросила:
— Ты хоть фотографии оставила? Старые?
— Сделала, — кивнула я. — И стенку не выбросила. Продала коллекционеру. И диван тоже.
— Продала, — повторила мама. — За сколько?
Я назвала сумму. Немалую, кстати. Мама присвистнула.
— Серьезно? За эту рухлядь?
— За раритет, — поправила я.
Папа прошел на кухню, осмотрел новую плиту, холодильник, шкафы.
— Ничего себе, — пробормотал он. — А кастрюли бабушкины ты куда дела?
— Отдала в музей советского быта. Там обрадовались.
Мама неожиданно рассмеялась.
— Музей советского быта. Подходящее место.
Мы пили чай на новой кухне. Мама рассматривала чашки — современные, простые, без трещин и сколов.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — а ведь у бабушки тоже был конфликт с ее родителями. Когда она делала ремонт в этой квартире.
— Правда?
— Ага.
Мы помолчали.
— Мам, я не хотела вас обидеть, — тихо сказала я. — Просто не могла жить в чужой жизни. Даже если эта жизнь была бабушкиной.
Мама кивнула.
— Понимаю. Просто тяжело отпускать прошлое.
— Прошлое не в вещах, — сказала я. — Оно в нас. В наших воспоминаниях.
Папа хмыкнул.
— Философ выросла.
А потом добавил:
— А вот паркет новый неплохой. И не скрипит.
Это было похоже на примирение.
Теперь родители приходят в гости. Мама иногда с грустью вспоминает бабушкину кухню, но быстро переключается на что-то другое. Папа сказал, что я молодец — квартира действительно стала удобной.
А я наконец-то живу в своем доме. Не в музее, не в святилище памяти. В обычной квартире, где можно повесить любые шторы, купить любую мебель и не бояться, что кто-то скажет: "А как же бабушка?"
Бабушка, я уверена, была бы рада. Она всегда говорила: живи, как тебе удобно. А память — она в сердце, а не в старых вещах.