Сергею, человеку основательному и уже изрядно утомленному жизнью, всегда везло в делах и катастрофически не везло в женщинах. Трижды он возводил хрупкий храм супружества, и трижды эти постройки рушились с оглушительным грохотом, оставляя после себя лишь горький пепел разочарования и пару потертых чемоданов с чужими кружевами. Казалось, его сердце, это некогда горячее и отзывчивое пламя, окончательно затушено холодным пеплом.
Но природа, не терпящая пустоты, вознамерилась возродить его к жизни. Этой весной, в знойном мареве расцветающего жасмина, он встретил Людмилу. Она работала прачкой в городской бане и обладала той самой грубой, земной простотой, которую его израненная душа приняла за искренность. Ее фигура была мощной, руки — красивыми и сильными, а лицо, лишенное всякой утонченности, озарялось улыбкой, в которой безвозвратно отсутствовали два передних зуба. Эта улыбка, эта беззащитная, почти детская беззубость, тронула его больше, чем все уловки прежних жён. В ней он увидел не убожество, а простодушие, отсутствие коварства.
Его приятели, собиравшиеся по вечерам в трактире «У Старого Моста», сначала откровенно посмеивались. Ну как же, человек с положением, и — простая прачка. Но их насмешки разбивались о его молчаливое упрямство. Потом шутки сменились колкостями. А колкости — откровенным презрением. Его друг, язвительный журналист Глушков, как-то сказал, хлопая его по плечу: Что, Сергей, ищешь в объятиях Люськи забвения от интеллектуальных потуг прежних супруг? Она хоть читать-писать умеет?
Эти слова впились в него, как заноза. Он начал замечать, как при его появлении в обществе замолкают разговоры, как женщины из благородного собрания смотрят на Людмилу с жалостливым ужасом. Его гордость, этот не до конца убитый предыдущими браками демон, восстала. Он жаждал не столько сделать ее красивой, сколько втолкнуть ее в тот мир, из которого она так явно выпадала, и тем самым доказать этому миру свою правоту.
Однажды вечером, когда Людмила, напевая беззубым ртом деревенскую песню, штопала его носки, он встал из-за стола и твердо объявил: Завтра я беру кредит!. Ты вставишь себе зубы. В лучшей клинике, у доктора фон Берга.
Людмила опустила носки. Ее круглое лицо исказила гримаса обиды. Да зачем они мне, Сережа? Я и так тебя люблю. И суп варю, и полы мою. Ты что, стыдишься меня?
Он стоял на своем с упорством обреченного. Это необходимо, Люда. Для тебя же. Я не желаю, чтобы на тебя показывали пальцами.
Она плакала, упрямилась, называла его гордецом, но железная воля Сергея сломила ее хрупкое сопротивление. В конце концов она смирилась, приняв из его рук толстую пачку кредитных ассигнаций.
Наступил день, назначенный для визита к стоматологу. Сергей проводил ее до угла, сунул в руку адрес и, поцеловав в лоб, отправил в новую жизнь. Возвращаясь домой, он испытывал странное чувство — смесь отеческой гордости и тягостной тревоги. В прихожей он машинально взглянул в свое разбитое зеркало, и ему показалось, что его собственное лицо, рассеченное трещиной, смотрит на него с немым укором.
Людмила же, оставшись одна, почувствовала себя выпущенной на волю птицей. Она пошла не по адресу доктора фон Берга, а совсем в другом направлении, туда, где ее уже неделями манил своим великолепием витрина мехового салона «Сибирский Соболь». Там, на бархатном манекене, покоилось норковое манто — темное, глубокое, переливающееся на солнце тысячами искр. Она замерла перед ним, как перед святыней. Мысль о зубах показалась ей вдруг еретической и нелепой. Зубы — это кость, функциональность, суровая необходимость. А шуба… Шуба — это воплощение мечты, это бархатная ласка, это статус. Без зубов прожить можно, подумала она с простодушной логикой, а без теплой шубки в нашей жизни — никак.
Она вошла в салон и, сжимая в потной ладони кредитные деньги, выложила их на прилавок. Еще и похвасталась, что муж дал с лихвой, и она купила манто с огромной скидкой.
Вернулась домой она не к вечеру, а днем, в самый зной. Июльское солнце стояло в зените, раскаляя жестью крыш. Она влетела в квартиру, сияющая, запыхавшаяся, и, не говоря ни слова, скинула с себя простое платье и облачилась в тяжелое, душное норковое манто. Сережа, гляди. Ну как.
Сергей, читавший в гостиной газету, поднял глаза. Сначала его мозг отказался воспринимать происходящее. Жара, шуба, ее сияющее, беззубое лицо. Он медленно встал. Что это.
Я сказала, гляди. Какая я теперь барыня.
Где зубы, Людмила. — его голос прозвучал глухо и страшно.
Ах, зубы, — махнула она рукой. — На что они мне, скажи на милость. А шуба — она на всю жизнь. Зимой будешь благодарить.
Тут в Сергее что-то оборвалось. Все его прошлые обиды, насмешки приятелей, долги, три неудачных брака, ядовитые намеки соседки Анфисы Лукинишны о каком-то Ефиме — все это слилось в один чудовищный, сокрушительный вал бешенства. Ему показалось, что эта женщина в дорогой шубе и с дырявым ртом — это карикатура на всю его жизнь, на все его надежды, на саму его сущность.
Он не помнил себя. Он с ревом набросился на нее. Ты… Ты… Тупая! — единственное слово, которое он смог изрыгнуть, и оно было ужасно своей точностью. Он ударил ее с размаху, по лицу, кулаком, в который вложил всю ярость сорока пяти лет жизни. Удар был страшен. Раздался сухой, костяной щелчок. Людмила с воем рухнула на пол, и из ее искаженного рта, рядом с прежней пустотой, показалась кровь. Он выбил ей еще четыре зуба.
Но и этого было мало. Ад бушевал в его груди. Он сорвал с нее проклятую шубу, швырнул ее на пол и принялся топтать сапогами, втаптывая в грязь, принесенную с улицы. Потом, задыхаясь, он побежал на кухню, схватил пузатую бутыль с подсолнечным маслом и вернулся, и с диким наслаждением вылил густую, пахучую жидкость на мех, превращая дорогую вещь в отвратительную, липкую массу. После этого он накинул это месиво на плечи рыдающей Людмилы, схватил ее за руку, выволок в подъезд и вытолкнул на улицу, захлопнув железную дверь.
Стояла немая, звенящая тишина. Сергей тяжело дышал, опершись о косяк. Его взгляд упал на разбитое зеркало. В его осколках он увидел десятки своих искаженных, запекшейся кровью лиц. И в каждом из них читалось одно и то же: ни жены, ни денег, ни надежды. Лишь неподъемный кредит в Славянском Купеческом Банке и всепоглощающая, тошная злоба на себя, на эту беззубую дуру, на весь этот жестокий и нелепый мир.