Я услышала шаги ещё у калитки: тяжёлые, знакомые, как удары молотка по пустому ведру. Свекровь всегда шла так, будто земля ей обязана подвинуться. Я стояла у грядки с укропом, снимала прищепки с полотенец, которые высохли мгновенно на горячем ветре, и думала, что к вечеру синоптики обещали грозу. Хотелось тишины, воды на крыше, запаха мокрой хвои, но тишина сломалась, как только клацнул замок и дверь щёлкнула, распахиваясь.
— Ой, какие у нас тут барыня! — протянула свекровь, даже не поздоровавшись. — Платьице новенькое, ногти лакированные, а картошка-то не окучена. Вот и живём: ты — в кремах, а мы — в земле.
— Здравствуй, мама, — сказала я спокойно. — Картошку мы вчера окучили. Дмитрий помогал. Хотите — покажу.
— Ничего мне ты не покажешь, — отмахнулась она, поставив на стол сумку, как гирю. — Я с электрички еле доехала, все сиденья заняты, чайник не работает, и вообще, на дачах нынче одни тунеядцы. Вы тут, наверное, целый день кофе пьёте, да по телефону бренчите.
Дмитрий вышел из дома, вытирая руки о старое полотенце, на котором еще весной мы вышили ветки рябины. Улыбнулся матери, обнял её, а мне кивнул, будто я в очереди за хлебом.
— Мама, давай чай сделаю, — сказал он. — Отдохни. Мы тут с Настей с утра рассаду пересадили.
— Рассаду, — передразнила свекровь. — Я на ваш огород глянула: трава выше забора, малина заросла, хвойные пожухли. А вы рассаду. И чай. И отдых. Хватит прикидываться бедной овечкой! — обернулась она резко ко мне. — Ты-то что, устала? От чего? От того, что целыми днями на лавочке читаешь свои книжонки?
— Я сегодня с шести, — сказала я ровно. — Поливала, мульчу меняла, дорожки подмела. Хвойные действительно обгорели, но это от прошлой недели, жара стояла. Я всё обработаю.
— Обработаю! Слыхали? — свекровь рассмеялась сухо, без улыбки. — Они всё обработают, только деньги на это мои. Кто покупал все эти ваши флаконы, мешки, коробки? Я. А она обработает.
— Мама, — с досадой сказал Дмитрий, — ну ты зачем так. Мы и сами покупаем. Я вчера заезжал, брал песок, торф, гвозди.
— Гвозди! — снова сухой смех. — Гвозди он взял. Двор разваливается, крыша течёт, забор держится на соплях, а они в гвоздях отчёт ведут. Я всю жизнь на этой даче спину гнула, а теперь пришла хозяйка с книжкой и командует, куда ведро поставить.
Мне хотелось уйти за дом, встать под сосной, где всегда пахнет холодком и смолой, где тень двойная, плотная, как шаль. Но я осталась у стола. Свекровь откинула крышку сумки, достала банку варенья, поставила так резко, что крышка звякнула.
— Открывай, — распорядилась она мне. — Хоть чем-то займись.
Я взяла открывалку — ту самую, старую, с крошечной рукоятью, которая жгла ладонь. Дмитрий молча поставил чайник на плиту. На террасе рядом хлопнула дверь — ветер бегал по дому, играя шторами.
— Мама, — сказал он уже спокойнее, — ну правда, хватит. Мы нормально живём, сами справляемся. Настя очень много делает. И на даче, и дома.
— Справляетесь? — она подняла брови. — Это вы так справляетесь, что мне стыдно перед соседями. Говорят: у вас, мол, сноха в Москве училась, умная, небось, а по огороду в туфлях ходит. И всё на вид. А толку?
— Я не в туфлях, — сказала я. — Это сланцы. И училась я не в Москве. Да какая разница.
— Разница есть, — отрезала свекровь. — Ты всё время делаешь вид, что тебе тяжело, что тебе и слово сказать нельзя. А сама командишь, как маршал. Помню, как ты меня учила, где морковь сажать. Да кто ты такая? У меня эти грядки на ладони, я с закрытыми глазами каждую кочку знаю. А ты пришла — и давай. И на деньги мои живёшь, и на моих нервах пляшешь.
— Я на ваши деньги не живу, — сказала я и почувствовала, как во мне туго натягивается тонкая струна. — Я пишу, продаю, у меня есть клиенты, я всё показывала. Если надо, покажу ещё раз.
— Пиши-показывай, — махнула рукой свекровь. — Клиенты. Нету у тебя клиентов. Есть Дмитрий, который всё время тебя вытаскивает, потому что жалко. Мы мужчин жалеем, вот и живём, как живём.
Дмитрий подвинул ей кружку, поставил тарелку с печеньем.
— Хватит. Сядем, как люди. Поговорим спокойно.
— Я спокойно, — сказала она, не садясь. — Я всю дорогу спокойно. А как сюда захожу — меня трясёт. Вот это что? — она указала на мои хвойные у сарая, на голубую ель, на тую, у которой верхушки точно припали к солнцу. — Это ты так ухаживаешь? Красота, говоришь. Сажали на показ, а теперь они живьём сохнут. Сосед Петрович говорил: хвоя у вас сгорит, как бумага. Вот и сгорела. А деньги — на ветер.
— Я уже купила состав, — сказала я. — Обработаю, и новые отрастут. Там ожог, не болезнь.
— Состав! — повторила она и стукнула банкой варенья по столу. — Всё у неё составы. Настя, я тебе прямо скажу. Ты живёшь за наш счёт. И хватит прикидываться бедной овечкой! Мне надоело смотреть, как ты кисло улыбаешься, когда я говорю правду.
— Мама! — голос Дмитрия сорвался и ударил по воздуху, как ремень по стулу. — Ну что ты несёшь! Ты же видишь, она старается. Зачем ты так?
— А ты зачем молчал, пока она меня учила, куда ведро ставить? — вдруг ударилась свекровь в другую ноту, низкую, но твёрдую. — Ты муж или кто? Я пришла в дом, который строила своими руками, и услышала, что ведро тут не по фэншую. Меня никто никогда так не унижал. Даже сосед, который ворота нам однажды ногой открыл, потому что замок заело.
Я помолчала и только тогда почувствовала, как сердце стучит слишком быстро, как ветер приносит сухой запах пыли и резины с дороги. Я пошла за чайной ложкой, и свекровь даже не подождала, как будто ей было больно слушать мой шаг. Дмитрий зажёг конфорку снова, потому что вода едва не выкипела.
— Давайте я скажу, — произнесла я, вернувшись к столу. — Я и правда, может быть, делаю лишнего. Я люблю порядок на столе. Люблю, когда ведро стоит там, где оно не пахнет на террасе. Люблю, когда ель не сохнет из-за солнца, а клубника растёт не ковром. Я не делаю вид, что устала. Я устала. От того, что каждый разговор превращается в спор, кто правее. Мне не нужны ваши деньги. Мне нужны нормальные отношения. И я не бедная овечка, мама. Я нормальная женщина, которая устала оправдываться.
— Нормальная женщина не спорит со старшими, — обрезала свекровь. — Нормальная женщина слушает. А ты споришь. И глаза у тебя всё время будто стеклянные. Всё видишь, всё отмечаешь, а уважения — ни крошки.
— Я вас уважаю, — сказала я тихо. — Но я тоже человек. И мне больно, когда вы говорите, что я живу за ваш счёт.
— А ты докажи обратное, — свекровь прищурилась. — Докажи делом, а не словами. Чтоб я видела. Чтоб все видели.
Дмитрий сложил руки на груди, будто пытался удержать на месте что-то тяжёлое внутри.
— Что тебе нужно увидеть? — спросил он. — Скажи, мы сделаем.
— Мне нужно видеть, что в этом доме есть порядок и уважение, — сказала она. — Что никто не хозяйничает, как в телевизоре. Что вы — семья. А пока я вижу только Настю, которая вечно права, и тебя, который кивает.
— Я не всегда права, — возразила я и вдруг улыбнулась, потому что стало смешно от этого быстрым смехом. — Я вон с малиной промахнулась, пустила её куда попало. Я же признаю. И про ведро — это смешно, простите. Мне просто не нравился запах. Но я не хотела вас унизить. Я хотела, чтобы нам всем было удобно.
— А мне удобно, когда не указывают, — твердо сказала она.
Мы замолчали. Где-то за забором кричал петух, будто опоздал с утренней песней. В тени у стенки дремал кот, изредка дрожал в усах. Ветер погладил занавеску, и она, как податливая трава, коснулась моего плеча.
— Мам, давай так, — сказал Дмитрий, будто выбрался на поверхность. — Мы сейчас вместе обойдём участок. Ты скажешь, что тебя бесит, что не так. Мы исправим. Не сегодня — в течение недели. Я всё сделаю. Будем жить спокойно.
— Обойдём, — согласилась она, поправляя платок. — Только без её… — она кивнула в мою сторону. — Пусть не комментирует.
— Я комментировать не буду, — сказала я. — Я послушаю.
Мы пошли за дом. Дорожки были сухие, в щелях светилась пыль. Свекровь шла, как инспектор, и указывала пальцем: тут сорняк, тут грядка слишком широкая, тут ящик с инструментами на ветру. Дошли до хвойных. Голубая ель и правда была с ржаво-бурой верхушкой, тую припекло с южной стороны, так что край потемнел.
— Вот, — сказала свекровь сухо и даже победно. — Это твоё царство. Красота, да? Вон как сохнет. Мне больно смотреть. Зачем сажала, если не умеешь?
— Я умею, — спокойно ответила я. — Хвоя — капризная, но не безнадёжная. Солнце в этом году жарит, как печь. Накрою сеткой, обработаю, будет жить.
— Обработаю! — снова эта ножницами вырезанная интонация. — Сколько можно слушать это слово.
— Мама, — вмешался Дмитрий. — Мы всё равно будем ухаживать. Хочешь, я завтра сам привезу, что нужно. Настя скажет список, я куплю. И будем поливать по графику, как надо.
— График, — повторила свекровь. — В доме нужен не график, а голова. Ладно. Исправляйте. Только не за мой счет.
Мы вернулись к столу. Я налила чай. Свекровь осторожно подцепила ложкой варенье, попробовала, кивнула сама себе. Глаза её немного потеплели. Может быть, это был сахар, а может, просто первой волне злости не хватило воздуха.
— Варенье хорошее, — сказала я, и это оказалось главным правильным словом за день.
— Крыжовник, — пояснила она, будто я не знала. — У Петровича кусты такие, что на ведро набирается за полчаса. У тебя тоже могли бы, если б ты не распустила малину.
— Распустила, — согласилась я. — Исправлю.
— Исправишь, — подтвердила она, глядя так, словно пришила меня к этому слову. — И перестанешь качать права. Ты в этом доме — жена моего сына, а не председатель колхоза.
— Хорошо, — сказала я. — Можно я тоже скажу одно? Мне тяжело, когда вы меня оскорбляете. Я не прикидываюсь, я просто стараюсь. Если я делаю глупости — говорите. Но без «овец» и «нахлебниц». Я всё услышу и исправлю.
Свекровь посмотрела прямо, не моргая, как в детстве смотрят в лампочку. Потом поставила ложку на блюдце.
— Ладно, — произнесла она глухо. — Посмотрим.
Вечер подсел к нам на лавку, затесался в разговор. С неба пришёл тонкий треск — далёкий гром. От жара ломало доски, и было слышно, как в сарае осыпается старая шпатлёвка. Я собрала тарелки, унесла на кухню, вернулась и застала свекровь стоящей у перил. Она смотрела туда, где под высоким солнцем шелестели мои хвойные.
— Я их сажала потому, что мне нравился этот запах, — сказала я негромко, подходя рядом. — Такой чистый. Я хотела, чтобы тут всегда пахло лесом, даже если в городе шум и пыль.
— Запах хороший, — признала она. — У меня в детстве во дворе росла сосна. Я под ней пряталась, когда отец сердился. Там было темно и безопасно. Может, поэтому я их люблю.
— Давайте вместе спасать, — предложила я. — Днём их палит, вечером обрабатываем. Я сетку натяну, Дмитрий принесёт колья. Поливать буду пораньше, до рассвета. Всё получится.
— Посмотрим, — повторила она, но уже без иглы в голосе.
Дмитрий подошёл, положил ладонь мне на плечо. Я почувствовала, как он слегка дрожит — не от страха, от усталости, вероятно, или от этого вечного столкновения двух правд.
— Мам, мы правда стараемся, — сказал он. — Просто по-разному умеем. Я гвозди, Настя — книги и цветы. Но вместе выйдет.
— Выйдет, если перестанете тянуть одеяло, — буркнула свекровь. — И Настя перестанет меня учить, где ведро.
— Перестану, — улыбнулась я. — Пусть стоит, где хочет, лишь бы не в проходе. Я буду молча переставлять.
— Уже лучше, — сказала она и вскинула подбородок. — Ладно. Чай остыл. Давай ужинать.
Мы ели молча, как делают люди, когда слова закончились, но мир ещё не вернулся. Ложки стучали о тарелки равномерно, будто кто-то завёл маленький метроном в углу. Свекровь вдруг подняла глаза и сказала почти спокойно:
— Я кричу, потому что мне страшно. Я всю жизнь строила. А теперь боюсь потерять. И тебя, сын, боюсь потерять. И дом. И даже эти хвои. Они мне покоя не дают.
— Никто у вас ничего не отбирает, — ответила я. — Мы для того и приехали сюда, чтобы беречь.
— Беречь — это хорошо, — сказала она. — Только берегите вместе, а не по отдельности. И без этих ваших штучек… как их… — она замолчала, махнула рукой. — В общем, делайте по уму.
— По уму, — согласился Дмитрий. — Завтра начнём с забора.
Ночью обещанная гроза пришла не сразу. Сначала ветер обошёл участок, приподнял углы плёнки на теплице, проверил замки на воротах. Потом небо рвануло, и первый, самый тяжёлый дождь рухнул на крышу, как мешок с зерном. Мы стояли на террасе втроём, смотрели, как серые струи оживляют пыль, как хвоя темнеет и выпрямляется. Свекровь не удержалась, шагнула на ступеньку, наклонилась, будто хотела накрыть ель собственным плечом.
— Дай-то бог, — сказала она. — Утром посмотрим.
Утром мы действительно вышли смотреть. Земля пахла холодом. Хвоя блестела. На верхушке ели, которая ещё вчера была рыжей, проступили живые полоски, как нитки в ткани. Я принесла верёвку, сетку, аккуратно покрыла крону лёгким шатром. Свекровь держала стойки, Дмитрий натягивал. Это была тихая работа, в которой каждое движение само по себе объясняло, зачем оно сделано.
— Всё правильно, — неожиданно сказала свекровь. — Так и надо. Только следи, чтобы ветер не сорвал.
— Буду, — ответила я. — И обработаю вечером. У меня есть концентрат защита от солнечных ожогов для хвойных. Я перепробовала у разных производителей — честно, только один состав понравился: лёгкий, без резкого запаха, ложится ровно. Как всегда, есть более дешёвые аналоги, но непонятно, что там внутри. По моему мнению, лучше не экономить, а взять качественный продукт. Раз в неделю обработка — и они восстанавливаются быстрее. Заказываю на Ozon и Wildberries. По оптовым ценам - в Purshat Market.
Свекровь посмотрела на меня иначе, чем вчера. Не добрей, нет, но ровнее. Словно в моём голосе наконец услышала не оправдание, а дело.
— Хорошо, — сказала она. — Делай. Я помогу.
Дмитрий обнял нас обеих как-то неловко, но крепко, и мы засмеялись. В этот смех вошёл запах мокрой земли, леса, хлеба на столе. Я подумала, что уважение — это не слова и не отчёты. Это когда ты вместе держишь стойку, чтобы сетка не упала в первый порыв ветра. Это когда не доказываешь, что прав, а просто делаешь. И когда кто-то кричит — не в ответ кричишь, а выдерживаешь паузу, чтобы дать ему утихнуть. Дом, оказывается, строится не из гвоздей, а из этих пауз и равных голосов. И если уж я когда-нибудь снова ошибусь с ведром или малиной, я просто скажу: «Исправлю», — и исправлю. Потому что мы теперь бережём не только хвойные. Мы бережём друг друга.