Аудитория школы полиции напоминала переполненный тир. Курсанты в форме сидели с лицами, в которых читалась одна мысль: «При чём тут Платон и Кант в правоохранительной деятельности?».
Преподаватель философии, Антон Викторович, худой и воодушевлённый, парил у доски, словно демонстрируя апорию Зенона на себе.
«Итак, коллеги, представьте: летит стрела, — его голос звенел от восторга. — В каждый отдельный момент времени она занимает пространство, равное себе. Следовательно, в каждый момент она покоится! Движение – всего лишь иллюзия, порождённая сменой этих состояний покоя!»
В аудитории висела тишина. Курсанты переглядывались. Кто-то украдкой посматривал на часы, подсчитывая, сколько осталось до конца занятий.
И только курсант Сидоров, сидевший на первой парте, смотрел на преподавателя с растущим интересом. В его глазах загорелась та самая искра, которую Антон Викторович тщетно пытался высечь у остальных.
После лекции Сидоров подошёл к преподавателю.
«Антон Викторович, разрешите обратиться? Ваша лекция… это просто прорыв. Наконец-то я понял, для чего нам нужна философия».
Антон Викторович просиял. «Ну наконец-то! Рад, что вы оценили глубину мысли!»
«Глубину? Это настоящий оперативный простор! — Сидоров достал из планшета схему. — Я тут набросал, как мы можем применить апорию о стреле в следственной практике на примере расследования тяжкого преступления».
Он разложил перед изумлённым философом листы.
«Факт первый: Передвижение подозреваемого гражданина Петрова к месту происшествия. Согласно теории Зенона, его путь от дома до рокового переулка можно разложить на бесконечное количество моментов. В каждый такой момент Петров покоился. Следовательно, он физически не мог переместиться и оказаться на месте преступления. Факт его присутствия — не более чем иллюзия, созданная показаниями свидетелей, которые, увы, не знакомы с элейской школой».
Антон Викторович медленно сел на стул.
«Факт второй: Извлечение оружия. Движение руки Петрова к кобуре, извлечение пистолета и наведение его на потерпевшего также состоит из моментов покоя. В момент, когда палец лежал на спусковом крючке, он покоился. В момент, когда курок начинал движение, он тоже покоился. Вывод: оружие не могло быть применено. Оно было статично».
Философ беззвучно пошевелил губами.
«Факт третий, ключевой: Полёт пули. Вот она, патронная гильза, валяющаяся на мостовой. А где пуля? Разве она летела. Но мы-то с вами знаем! Мы разложим её траекторию. В каждый миг своего предполагаемого полёта пуля занимала пространство, равное себе. Она была неподвижна!».
«Но… но баллистическая экспертиза…» — попытался вставить Антон Викторович.
«Экспертиза имеет дело с грубой материей, а мы — с тонкой материей бытия! — воскликнул Сидоров. — И вот мы подходим к главному. Если пуля была неподвижна, а смерть потерпевшего наступила, то что же произошло?»
Он торжествующе ткнул пальцем в последний лист.
«Факт четвёртый: Действия потерпевшего. Потерпевший гражданин по собственной воле совершал движение в сторону неподвижно висящей в пространстве пули. Двигался он, разумеется, тоже лишь иллюзорно. Но если абстрагироваться, то именно его грудная клетка, в процессе своей смены статических положений, наткнулась на статичный свинцовый снаряд. Налицо несчастный случай по недосмотру самого потерпевшего!»
Сидоров выдохнул и посмотрел на преподавателя с ожиданием одобрения.
Антон Викторович медленно сел, снял очки и потер переносицу. В аудитории было тихо.
«Курсант Сидоров, — начал он наконец, и в его голосе звучала не злость, а скорее, философская усталость. — Вы проявили незаурядную логику, но останавливаетесь на полпути, а это в философии — смертный грех. Вы хотите, чтобы пуля была неподвижна, а ваш подозреваемый — реален? Не выйдет. Давайте играть в эту игру до конца, по правилам Парменида».
Антон Викторович поднялся и начал расхаживать перед кафедрой, словно снова читал лекцию.
«Вы говорите: "подозреваемый не двигался". А я вам скажу больше — вашего подозреваемого вообще не существует. Если применять апорию Зенона всерьёз, то нельзя останавливаться на пуле. Сам подзащитный — это всего лишь временное состояние иллюзорной "множественности" внутри Единого Бытия. Его как отдельной сущности нет.»
Сидоров попытался что-то сказать, но преподаватель остановил его жестом.
«Вы говорите: "не было преступления". И здесь вы, по счастливой случайности, правы. Но не потому, что пуля не летела, а потому, что преступления быть не могло. Преступление — это событие, изменение. Был жив — стал мёртв. Но в неизменном, вечном Бытии Парменида никаких "событий" произойти не может. Следовательно, преступления не было просто потому, что ничего никогда не происходит.»
Он подошёл вплотную к Сидорову и, глядя ему в глаза, произнёс с театральной трагичностью:
«И самое главное... вы предлагаете мне это в стенах нашего института. Но, курсант Сидоров, этого института тоже не существует. Как и меня, вашего преподавателя. И вас, гениального следопыта. Все объекты и субъекты, вся множественность мира, включая нас с вами, — исчезает, будучи разоблачена как обман чувств. Остаётся только одно, безличное, вечное и неподвижное Бытие. Вот итог вашего "доказательства".»
В аудитории повисла гробовая тишина. Сидоров стоял, сражённый этим метафизическим тараном.
Антон Викторович снова сел, с облегчением выдохнул и надел очки.
«Пять с плюсом за творческий подход, курсант Сидоров. Яркая демонстрация того, почему философию нужно держать в узде логики и здравого смысла. И ради всего святого, — он поднял указательный палец, — никогда, слышите, никогда не используйте это в реальном следствии. Иначе Зенон из своей элейской обители засмеётся над нами последним. И, честно говоря, будет прав».
Но курсант Сидоров, по-видимому, уже не слушал и пребывал в восприятии новой информации. Он наконец произнёс: «А это тоже ведь идея….».