О.С. Движения губ были частично парализованы. Он это заметил и испуганно спросил у Иверова:
— Скажи, это кондратий у меня?..
Он наотрез отказывался лечь.… Наконец, все-таки уговорили его. Он лег и как-то весь потянулся, — это было движение человека, который прилег отдохнуть. Но тут же стал порываться встать, говоря:
— Я сейчас буду репетировать…
Фалеев, видя, что репетиции конец, подошел к нему и снял с него парик, бороду и усы… Все кругом почувствовали, что Хмелев остро ощущает неловкость своего лежания в зрительном зале и странность всего происходящего. И все старательно подхватывали шутки, которыми он бравировал:
— Расскажите Марку, как я играл, — говорил он Кнебель, — вот теперь, когда я хорошо играю, никто не зайдет посмотреть, а на разные неудачные репетиции непременно являются. Расскажите Марку, что я хорошо играл, хотя и не по системе. Оказывается, можно хорошо играть и не по системе.
Его перенесли, несмотря на его сопротивление, в ложу дирекции. Перстни Грозного на его руках, ударяясь, звенели. Он продолжал шутить, обращаясь к Прудкину:
— Это мускульное напряжение. Знаешь, как говорил Станиславский, у меня произошло перенапряжение мускулов. Не по системе играл.
Помолчал и добавил:
— А, может быть, так и нужно играть не по системе… Но, чтобы до обморока!
Вдруг после короткого молчания, он сказал Прудкину:
— Марк, я умру? — и уже утвердительно — Я умру. У меня удар…
Прудкин ответил быстро, изо всех сил старался быть спокойным и беззаботно оживленным:
— Что ты, Коля! Ты же видишь, ничего страшного. Ну, давай здороваться… Давай руку…
Хмелев перестал ударять в стену рукой и подал Прудкину правую руку…
— Ну, теперь левую давай…
Но Хмелев снова подал правую… Он весь горел. Трунков принес очень много полотенец и лохань с водой.
М. Прудкин: Я очень хорошо помню, он то и дело опускал два пальца в лохань и к виску, в лохань — и к виску. К виску он приставлял пальцы, как это делал Алексей Турбин.
— Я сейчас пойду репетировать…
И всем телом порывался вставать. Его держали. Он лежал, почти не подымая век.
О.С. Иверов, который все время был в комнате, решил сделать кровопускание, не дожидаясь прихода вызванных врачей. Из локтевой вены он взял полтора литра крови. Прудкин и Кнебель, помогая ему, держали руку Хмелева. Капли его крови упали на их руки… и красный кафтан был влажен от пролившейся крови…
Его голову надо было держать в холоде, а ноги — в тепле. Бутникова принесла из бутафорской одеяло, которым накрыта Анна Каренина в картине «Примирение» и каренинский плед Хмелева из третьей картины.
Каренинский плед вернулся к нему. Вещи, что Хмелев так трогательно отбирал для каждой роли, прощались с ним. Последние слова, что он произнес в картине «Земский собор» в Грозном, после поединка с Пименом, были обращены к Малюте, вставшем на пути митрополита:
«Малюта, отойди от двери, подобает смириться мне…»
Смириться? Это не могло быть последним словом Хмелева.
Так и было. Хмелев не смирился даже с близостью смерти.
Где-то выше Ольга Сергеевна свидетельствует, что перед забытьем Хмелев вдруг стал очень настойчиво говорить:
— Продолжайте репетицию… Начинайте третью картину… Я сейчас встану и приду…».
Он сердился, видя замешательство.
«Начинайте третью… Я могу дальше репетировать, сейчас приду… Я пошлю из ложи проверить, репетируют ли…».
И режиссеры обещали выполнить его приказ:
«Хорошо, Николай Павлович, мы идем в зрительный зал и начинаем третью картину. Не открывая глаз, он одобрительно закивал головой. По выражению лица было видно, что он доволен.
Вскоре сознание оставило его и больше не возвращалось. Между тем, дома у Хмелева о случившемся узнали почти с возвращением Надежды Сергеевны… (Н. С. Черной рассказала о случившемся практикантка МХАТ, студентка театроведческого факультета Г. А. Юрасова — примечание автора).
В это же время позвонили из театра, думая, что Надежда Сергеевна еще ничего не знает, осторожно прося ее прийти… Она пошла, но, когда пришла, Хмелев был уже без сознания.
Это было для нее так неожиданно, что она не могла осознать происходящего. Она подошла к мужу, взяла его руку: «Ты спишь, Николка! Что с тобой?.. Николка, послушай…».
Хмелев не отвечал. Надежда Сергеевна была потрясена. Она не ночевала дома, не видела, как он уходил на эту роковую для него репетицию. Почему-то, читая об этом, я не могу отделаться от того, что в голову лезут воспоминания о трагическом финале чеховской «Попрыгуньи»»: «Дымов! — звала она его, трепля его за плечо и не веря тому, что он уже никогда не проснется, — Дымов, Дымов же!..»
Хмелев не просыпался.
О.С. Не было и мысли о возможности катастрофы… Да, случилась беда, но не катастрофа, не непоправимое…
Тогда же приехали врачи: сначала один, потом другой. Нам показалось, что сначала припадка прошло уже очень много времени. На самом деле всего около часа…. Было решено сделать еще одно кровопускание.
Надежда Сергеевна присутствовала при этом. Ей было объяснено, что Хмелева придется оставить в театре, что перевезти его домой решительно нельзя.
В этот день, 1 ноября 1945 года, мне домой позвонила заведующая труппой Ермоловского театра Раиса Яковлевна Ганасси и плача, прокричала в телефон, что у Хмелева инсульт, и он лежит в костюме царя Ивана в комнате при ложе дирекции. Врачи опасаются за его жизнь.
Вечером мы собрались в нашем маленьком театрике, что находился на улице, которая носит теперь его имя, и ждали известий. Дни были праздничные, и в театре какая-то организация проводила свой октябрьский праздник.
Рядом с кабинетом, где мы сидели, раздавались смех, шумный говор, звякание ножей и вилок, невнятные тосты — веселое праздничное застолье. В театре, где он лежал, гремела мазурка, которой полагалось греметь по ходу спектакля.
В комнату, где мы находились, вошел еще один из близких Хмелеву людей и как-то странно хихикая от нервного шока, сказал, что Николай Павлович умер… Ему было сорок четыре года.
…В журнале для записи репетиций спектакля «Трудные годы» появилась запись: «В 6 часов 20 минут, во время спектакля «Мертвые души» в ложе дирекции скончался Н. П. Хмелев — великий актер русского театра».
…Я иду по улице Хмелева. Улица крутая, она поднимается вверх, в наши дни. Прохожу мимо театрика, где мы начинали: там теперь звучат голоса молодых и немолодых артистов другого поколения.
Вижу Николая Павловича — веселого, в элегантном коричневом костюме: он стоял с кем-то возле дверей Художественного театра, после «Турбиных» и заливался счастливым ребячьим смехом. Я тогда еще учился в школе, и не знал, что он станет моей судьбой.
Потом в памяти внезапно всплывает просьба Хмелева к автору «Бронепоезда»: он просил не выносить его на носилках мертвым в последней картине.
— Я не могу себя чувствовать мертвым, мне трудно лежать, мне вскочить хочется, говорить, драться…
Его просьбу уважили: сначала автор, потом время».
Благодарим Майю Фолкинштейн за материал, который впервые был опубликован в журнале "Страстной бульвар, 10" № 6 за 2016 год.