В наступившем сезоне Московский драматический театр им. М.Н. Ермоловой отмечает свой вековой юбилей. В жизни театра, как и в жизни любого человека, есть имена, без которых невозможно представить его историю.
Одна из главных «страниц» Ермоловского связана с именем Николая Павловича Хмелева. В 1937-ом году Студия под его руководством объединилась со Театром имени М.Н. Ермоловой, и Николай Павлович возглавил объединенный коллектив. На встрече с артистами он сказал: «Я верю в Ермоловский театр! Только трудолюбием, терпением, огромной неиссякаемой любовью, энергией мы сможем создать театр с большой буквы».
«У руля» Ермоловского театра Хмелев — артист, режиссер, педагог, яркий представитель второго поколения МХАТа, находился до конца своих дней, стремясь в работе со своими подопечными придерживаться перенятых им от Константина Сергеевича Станиславского и Владимира Ивановича Немировича-Данченко принципов высокого служения искусству.
Причем, для Николая Павловича это были не красивые слова. Ведь вся его жизнь представляла собой пример безоговорочного творческого максимализма.
Он умер практически на сцене – Хмелев плохо себя почувствовал еще в начале генерального прогона мхатовского спектакля «Трудные годы» по пьесе А. Н. Толстого, в котором он должен был играть царя Ивана Грозного.
О том трагическом событии, произошедшем ровно восемьдесят лет назад, 1 ноября 1945-го, пишет в заключительной главе своей, датированной 1980-ым и, увы, до сих пор не изданной монографии о Николае Хмелеве его ученик — режиссер, театровед Виктор Григорьевич Комиссаржевский
Она называется «ПОСЛЕДНЯЯ РЕПЕТИЦИЯ»
«…Все, что происходило в день этой репетиции, записала Ольга Сергеевна Бокшанская, и записала так точно, что записи эти можно считать своего рода «классикой документа». Многие годы, работая секретарем Владимира Ивановича Немировича-Данченко, она была человеком, тонко понимающим театр и, зная, как верил в Хмелева Немирович, отчетливо представляла масштаб случившегося в тот день — 1 ноября 1945 года. Кроме того, она любила Хмелева, как артиста, но записала этот день, как протоколист, который прячет свои чувства за точным изложением фактов.
Я мог бы попробовать восстановить последний день Хмелева по многим свидетельствам (они есть у меня, и будут порой кратко перебивать ее запись), но в этой документальной повести счел уместным отдать роль главного свидетеля именно ей.
О.С. Бокшанская: Начало репетиции было назначено на половину двенадцатого, но негласно считалось, что она начнется никак не раньше двенадцати.
Было около десяти, когда он появился за кулисами. На спектакли, на генеральные репетиции он всегда приходил рано, задолго до начала, любил одеваться без спешки и суеты.
Он вошел в свою уборную и тотчас его постоянный портной-одевальщик Илья Александрович Трунков — его любимец Илюша — вошел вслед за ним, помог ему раздеться и надеть театральный костюм. Хмелев был в отличном настроении, оживленно расхаживал по уборной. Однако, когда он в красных шароварах и белой полотняной рубашке, красных бархатных сапогах сел к гримировальному столу и М. Г. Фалеев пришел его гримировать, настроение его упало, и он сказал Фалееву, что чувствует себя неважно, плохо спал, почти не спал… Такая ответственная репетиция, а самочувствие дурное…. Просто беда!..
— Брось, постоянно это с актерами бывает. «И с тобой тоже всегда», —сказал Фалеев…
Грим удался и ему понравился. И постепенно к Хмелеву стало возвращаться хорошее, спокойное, сосредоточенно- душевное состояние.
В уборную вошел постановщик спектакля А. Д. Попов. Хмелев сказал ему:
— Знаете, чувствую себя прекрасно, голова ничуть не болит, такая свежая, ясная…
Прошло какое-то время. Начало репетиции все еще задерживалось. Он стал терять терпение: «Черт знает что такое! Разве нельзя так сделать, чтобы репетиция начиналась вовремя!», — сердито говорил он, шагая по коридору».
Это была первая после летнего перерыва генеральная, которую в театре обычно называют «адовой». Здесь, как правило, многое мешает актеру: проверяют установленный ранее свет, что-то не хватает из реквизита и костюмов, какие-то неожиданные пожелания возникают у режиссера, в общем, в этой задержке не было ничего исключительного — обыкновенный театральный «ад» первого прогона в гримах и костюмах. Но Хмелев был прав: если бы действительно этот «ад» был «вымощен» добрыми намерениями всех, его, наверное, можно было бы предотвратить.
О.С. Наконец, дали первый звонок. Он вошел в свою уборную, надел тяжелый костюм: парчовое одеяние, бармы, шапку Мономаха и пошел в зрительный зал посмотреть, как пройдет первая картина.
Фотограф М. А. Сахаров стал его уговаривать: «Пойдемте, я вас сфотографирую». Хмелев отказался: «Нет, нет.… Да и примета плохая — сниматься, не сыгравши роли…».
В час дня начали первую картину. Хмелев сел в восьмом ряду, рядом с режиссерами. Раза два он наклонялся к Кнебель и говорил шепотом: «Хорошо все у них получается, право слово, хорошо. Как мне после этого играть, выйдет ли у меня также складно?»
В тоне не было ни нервности, ни тревоги. Это было озорное, типично-хмелевское актерское кокетство. В какой-то момент Кнебель сказала ему: «Тяжело Вам в этой шапке, снимите ее».
Он послушно снял, положил на режиссерский стол, но вскоре опять надел.
Вероятно, Мария Осиповна заметила, что Хмелев слегка морщится от ощущения какой-то тяжести в голове, и поэтому предложила снять шапку. Эту шапку во время сцены в «Земском соборе» он несколько раз поправлял, хотя знал, что каждое движение неподвижно сидящего Грозного — это резкая «мизансцена тела», — как говорил Немирович.
Кто-то говорил мне, что в это утро, примеряя шапку, он все время жаловался: «тяжело, давит…». Но виновата в этом была не шапка Мономаха.
О.С. В это время Сахаров опять подошел к Хмелеву и стал уговаривать его сняться… Ему явно хотелось сняться, но он почему-то скрывал это. Постояв минуту в нерешительности, он пошел на сцену, где уже стояла декорация первой картины… Сахаров из зрительного зала сделал два снимка.
— Знаете, это важно зафиксировать грим, я доволен, что снялся.
Он был в радостном, счастливо-возбужденном состоянии. Все было готово к началу. Началась картина «Земский собор».
Сегодня он играл в полный тон, давая настоящий раскат роли, играл вдохновенно, невероятно сильно, что А. Д. Попов сказал М. О. Кнебель с беспокойством: «Как можно так тратиться?! Ведь у него еще весь спектакль впереди! Это какое-то самозжигание!».
Когда начиналась вторая картина, и дали занавес, Хмелев сказал помощнику режиссера Бутниковой: «Ксения Яковлевна, вы сразу не начинайте следующую, я что-то устал, пить хочется…»
Бутникова предложила, что сейчас принесут что-нибудь выпить. «Нет, я в зрительный зал сейчас пройду, там чаю налью» … Трунков стоял уже в кулисе и ждал (Хмелев должен был переодеваться к следующей картине). Хмелев позвал его: «Илья Александрович, давай поскорее переодеваться, я что-то нехорошо себя чувствую».
Они вошли в декорацию опочивальни. Хмелев сказал: «Ноги меня не держат, что-то и сердце щемит», — и он прижал левую руку у груди, сжав в пальцах одежду… Он позвал Бутникову: «Ксения Яковлевна, помогите мне надеть кафтан, никак в рукава не попаду…». Одевшись, сказал Трункову: «Проводи меня, пожалуйста, в зрительный зал». И пошел к авансцене, тяжело опираясь на плечо Трункова.
Занавес был закрыт. Он обогнул занавес скраю. «Мне к вам придти?» — крикнула Кнебель из восьмого ряда, едва увидела его у левого портала. «Нет, я иду к вам», — ответил он и занес ногу над рампой, чтобы ступить на боковую лестницу в зрительный зал. И вдруг пошатнулся, и как-то странно припал на одну ногу. Его тотчас же поддержал Трунков и еще кто-то.
Этим «кто-то» был Петр Григорьевич Чернов, что играл одного из опричников. Хмелев давно, еще на вступительном экзамене приметил этого молодого актера и доброжелательно следил за его движением в театре.
«Что это он такой тяжелый!», — удивился Чернов — ведь в жизни он не такой уж могучий. «Ну вот, теперь все в театре будут говорить, что Хмелева на руках носят», — шутил Николай Павлович, пока его несли в зрительный зал и усадили в одно из кресел первого ряда.
О.С. Все бросились к нему.
— Вы оступились?
— Нет, голова у меня закружилась, — сказал он растерянно — что это со мной? Какое странное состояние! Что это? Почему закружилась голова?... Он казался очень испуганным.
Потом он стал стремительно и сильно рваться с кресла вперед: «Я пойду туда… Я пойду к себе… Там отлежусь, — говорил он прерывисто.
Больших физических сил стоило Кнебель удержать его в кресле. Руки его были влажны, пот выступил на бледном под гримом лице, даже шея была влажная. Вдруг он посмотрел на Кнебель очень пристально и спросил: «Как я играл?» Глаза были ясные, живые. Кнебель стала очень хвалить его за вторую картину:
— Неправду вы говорите, вы меня утешаете…
— Да спросите хоть кого хотите. Вот Шверубович (В. В. Шверубович — в то время зав. постановочной частью МХАТ, сын Качалова, театральный писатель — примечание автора) смотрел вас в первый раз, ему очень понравилось…
Тем временем Шверубович и Бутникова побежали на сцену за чем-нибудь из мебели, чтобы уложить Хмелева. Он, видя и слыша их хлопоты, сказал:
— Ничего не надо. Позовите мне Диму Шверубовича. Интересно, какое у него впечатление.
Между тем, из зрительного зала уже побежали за театральным врачом Иверовым. В зал вошли Месхетели (директор-распорядитель МХАТ — примечание автора), Прудкин и многие актеры, не занятые в «Иване Грозном». Первый из этой группы людей подошел М. И. Прудкин — один из самых близких Хмелеву людей, и сел рядом.
— А Марк, это ты, Марк? — говорил Хмелев уже с натугой, и рот его кривился влево.
К первому ряду подошел Иверов:
— Что с тобой?
— Болит, — страдальчески морща лицо, сказал Хмелев, и правой рукой взялся за сердце, провел ею по левой стороне груди и по левой руке до локтя.
Как часто за годы до этого — дома, в студии Хмелев вот также проводил ладонью по левой руке до локтя и говорил: «болит», и все подшучивали над его мнительностью, не принимая этого всерьез. Но, оказалось, что Хмелев не шутил.
О.С.: Иверов поспешно ушел. Хмелев опять обратился к Кнебель:
— Ну, а это место, как я сыграл? А этот вот кусок?
Он перебирал отдельные места из второй картины, отчетливо все помнил. Но, видимо, ощущение испуга, растерянности и тревоги не оставляло его, и он старался скрыть его шуткой, юмором. Он говорил:
— Это я не по системе играл, вот и стало мне плохо. Это в наказание за то, что не по системе играл.
Он выговаривал слова так, как будто говорил сквозь сжатые зубы.
Как странно, Хмелев действительно был очень мнителен. Помню, как он должен был в Ермоловском театре смотреть прогон какого-то спектакля, зашел к себе в кабинет и долго не выходил оттуда. Мы его ждали. Обычно он был пунктуально точен. Наконец, я вошел к нему — проверить, что случилось. Он сидел бледный, с трагическим лицом и сказал, что с ним случилось нечто ужасное, и нужно немедленно вызывать врачей. Оказалось, что маленькая соринка попала ему в глаз. А сейчас он находил в себе силы шутить, чтобы успокоить других, понимая, что с ним случилось что-то непонятное и страшное...
Продолжение читайте во второй части