Я никогда не думала, что восьмой месяц беременности станет для меня не временем ожидания чуда, а началом конца. Всё началось с фразы, произнесённой моим мужем так спокойно, будто он обсуждал погоду:
— Роды оплачу, но потом сразу в детдом отдашь! Моей маме нужна сиделка!
Я не закричала. Не упала в обморок. Просто молча встала, прошла в спальню, открыла ящик тумбочки и достала папку с документами. Когда я вернулась в гостиную и положила её на стол, лицо свекрови побледнело.
— Сынок, но это же твоя квартира... почему тут написано...
Сейчас я сижу у окна, держа на руках свою дочку Полину. Она спит, прижавшись щёчкой к моей шее. А в голове всё ещё звучат те слова, те упрёки, тот холод, с которым Игорь смотрел на меня в последние месяцы.
Три года назад я поверила в сказку. Мы познакомились на корпоративе — он был уверенным, элегантным, говорил о будущем так, будто оно уже нарисовано. Я тогда жила в съёмной однушке на окраине, работала на двух подработках и мечтала просто о стабильности. Игорь предложил мне эту стабильность. Сказал, что у него есть квартира — двушка в хорошем районе, которую он купил в ипотеку. Я не сомневалась.
Свадьбу сыграли тихо. Мои родители — далеко, а его мать, Людмила Фёдоровна, сразу взяла всё в свои руки. Сначала она приезжала раз в неделю, потом чаще, а потом и вовсе осталась на выходные. Потом — на недели. Потом — навсегда.
Она всё время напоминала: «Игорёк у меня один. Я ему и мать, и отец». Я молчала. Готовила, убирала, выслушивала её замечания по поводу моих покупок, моего вкуса, моего образа жизни. А Игорь? Он всегда был на её стороне. «Мама права», — говорил он, даже не глядя на меня.
Когда я узнала, что беременна, я ждала радости. Вместо этого получил молчание и кивок: «Ну, значит, будет ребёнок». Людмила Фёдоровна, напротив, расцвела: «Внучка! Я всё знаю, всё умею!» И с этого момента начала вести себя как хозяйка.
Она критиковала коляску, которую я выбрала, называла меня расточительницей, переставляла мои вещи, лезла в шкафы. А когда я попросила Игоря отвезти меня в поликлинику, он бросил: «Возьми такси». А когда я сказала, что не хватает денег, он пожал плечами: «Значит, автобус».
А Людмила Фёдоровна при этом усмехнулась: «В наше время никто не ныл. Беременность — не болезнь».
Я молчала. Но внутри что-то трескалось.
Пиком стало то, что она заняла детскую комнату. Там, где мы с Игорем уже собрали кроватку и пеленальный столик, теперь стояли её чемоданы, висели кофты, лежали лекарства. Когда я позвонила Игорю, он сказал: «Подумаешь, на месяц-два. Мама — пожилой человек. Сами разберитесь».
Разговоры прекратились. Он стал приходить поздно, ужинать с матерью и сразу ложиться спать. А я — есть в одиночестве, мыть посуду, терпеть боль в спине и ощущение, что я здесь чужая.
А потом наступил тот вечер.
Они сидели в гостиной, перешёптывались. Когда я вышла, они замолчали. Игорь попросил меня сесть. Его голос дрожал, но не от волнения — от решимости.
— Мы с мамой обсудили... Ты родишь и оставишь ребёнка в роддоме. Это окончательно.
Я не могла поверить своим ушам.
— Ты шутишь?
— Нет. Мама переезжает в детскую. А ты будешь за ней ухаживать. Это твоя обязанность.
В тот момент я поняла: он никогда не был моим мужем. Он был сыном своей матери. И я для него — всего лишь временная помеха.
Я встала, пошла в спальню и принесла папку.
— Что это? — нахмурился Игорь.
— Открой.
Он открыл. Прочитал. Оцепенел.
Людмила Фёдоровна вырвала документ из его рук и зачитала вслух: «Собственник — Журавлева Наталья Игоревна».
— Это моя девичья фамилия, — сказала я. — Я её не меняла.
Квартира была оформлена на меня. Три года назад. На мои деньги. Игорь тогда уговорил меня скрыть правду: его родители дали ему два миллиона, но мать сказала, что я «не выйду замуж, если узнаю, что он от меня зависит». Он согласился. Дурак.
Ипотеку я выплачивала сама. Он переводил мне двадцать тысяч в месяц и называл это «помощью по хозяйству».
— У вас два часа, — сказала я. — Чтобы собрать вещи и уйти. Оба.
Он попытался возразить, сославшись на права мужа. Я напомнила про брачный договор, который он подписал, не читая. Всё имущество, купленное на мои средства, остаётся со мной.
Через полтора часа они уехали.
Роды начались через неделю. Я поехала в роддом одна. Акушерка не задавала лишних вопросов. А когда на руках оказалась моя дочка — маленькая, красная, горластая — я впервые за долгое время заплакала.
— Как назовёте? — спросила медсестра.
— Полина. Мамина дочка Полина.
Из роддома нас забрал отец. Он не спрашивал, не осуждал. Просто сказал: «Поехали домой, дочка».
Развод прошёл быстро. Игорь пришёл осунувшийся, пытался заговорить со мной после суда. Спросил, можно ли увидеть дочку. Я вспомнила его слова: «Родишь и бросишь в роддоме». И просто сказала: «Нет».
Прошло несколько месяцев. Я вернулась к работе, устроила Полину в ясли на полдня. Денег мало, но хватает. Алименты приходят редко и смешные — по пять тысяч раз в три месяца. Мне всё равно.
Однажды позвонила его сестра. Сказала, что Игорь потерял работу, мать больна, им нужна помощь. Я ответила: «Нет». И отключила звонок.
Теперь мы с Полиной живём в тишине и тепле. За окном падает снег. Она спит, а я смотрю на неё и думаю: «Не угадал, Игорь».
