На днях я принимала участие в исследовании доказательств по одному из международных дел.
Формально — обычное процессуальное мероприятие, касающееся специфики контрактных отношений.
Однако, как это часто бывает в трансграничных спорах, юридическая дискуссия быстро вышла за пределы норм и положений и превратилась в культурный диалог — или, точнее, в столкновение менталитетов. Суть спора касалась различий в трактовке контрактных обязательств.
Я представляю интересы компании, действующей в рамках российской правовой традиции.
Оппоненты — турецкая сторона, со своим особым подходом к ведению бизнеса и коммуникации. Когда я указала на особенности российской практики, в ответ прозвучало несколько аргументов: Последний пункт показался особенно интересным.
Этот «русский юрист» ни разу не участвовал в процессе, не фигурировал в материалах дела, но сам факт его наличия в офисе был представлен как доказательство «глубокого понимания российской специфики». С профессиональной точки зрения такие