Иван Петрович Смирнов, который уже давно возглавлял отделение реанимации в этой клинике, шагал вровень с катившейся по коридору каталкой, не теряя ни секунды: раздавал подчинённым точные, четкие указания и при этом ловко посветил в зрачки пациента карманным фонариком, проверяя реакцию.
— Ольга, ну-ка быстро зови Елену Викторовну, скажи, пусть срочно готовится к операции — случай на грани, прямо сейчас.
Ольга, которая вот уже шестой год вкалывала в этом отделении простой санитаркой, услышала его распоряжение и мгновенно бросила всё, чем занималась в тот момент, — помчалась прямиком к посту медсестёр. За эти годы она крепко запомнила одну вещь, простую, но важную: когда Иван Петрович сам вскакивает и бросается к больному, носится вокруг него вот так, лично, то дело и правда из тяжёлых, и только его золотые руки хирурга могут человека с того света стянуть обратно.
— Елена Викторовна, Елена Викторовна! — закричала она на бегу, подлетая к стойке. — Иван Петрович зовёт вас срочно, ассистировать будете, там всё на пределе.
Старшая медсестра, которая как раз копалась в огромной стопке выписок, пытаясь разобраться в этом бумажном хаосе, резко вскинула голову и уставилась на Ольгу с лёгким недоумением в глазах.
— Боже мой, даже девяти утра не пробило, а уже такое начинается, — вздохнула она, откладывая бумаги в сторону и начиная лихорадочно собираться. — Хорошо, Оленька, передай Ивану Петровичу, что я мигом, через пять минут максимум буду на месте, не подведу.
Ольга развернулась и снова рванула по коридору, теперь уже в сторону ординаторской — её работа как раз из тех, что не даёт усидеть на месте ни на минуту. То одно нужно срочно доделать, то другое подхватить, без передышки. И пусть она не была полноценным медиком с дипломом, но старалась изо всех сил, чтобы пациентам было хоть чуть-чуть полегче: помогала, чем могла, подбадривала тихим словом, если видела, что человек на взводе, и особенно следила за чистотой — ведь эти микробы, они везде, и Ольга их выгоняла упорно, оттирая полы и стены специальными средствами во время тех самых санитарных часов, которые случались по три раза в день, а то и чаще, если наплыв. А ещё эта кварцевая лампа для обработки палат и подсобок — тяжёлая, как грех, пару десятков кило весом, и ей приходилось тащить её по коридорам одной, пыхтя и упираясь, чтобы всё было по правилам.
Короче, работа не сахар, выматывала до костей, но Ольга держалась, не сдавалась. В конце концов, сама на это подписалась, без принуждения. В свои двадцать восемь она трезво смотрела на вещи: на карьеру звёздного хирурга или терапевта теперь рассчитывать не приходилось, но она всё равно была довольна, что вообще в медицине закрепилась — ведь с самого детства тянуло сюда, к этой суете, к людям в беде, к ощущению, что хоть чуть-чуть, но помогаешь. А уж работать под рукой у такого человека, как Иван Петрович, — это вообще удача из удач. Ему было за пятьдесят, и за эти годы он не просто наработал имя, а придумал пару-тройку по-настоящему свежих подходов к сердечным делам, плюс несколько нестандартных приёмов для реанимации в экстренных случаях, когда каждая секунда на счету. Его кабинет выглядел как музей достижений: стены увешаны грамотами и дипломами, а в стеклянных шкафах на комоде — солидный ряд наград, тех самых, что дают за реальный вклад в хирургию и практику. Ольга каждый раз, заходя туда, тихо поражалась: как в этом сухощавом, чуть сгорбленном мужчине, с кожей, будто потрескавшейся от солнца, умещается столько сил и огня? Он не только оперировал на уровне, но и находил время на статьи — по две в месяц, солидные, глубокие, и одна из них всегда на английском, для того зарубежного журнала, где берут только элиту, да ещё и на особых условиях, без компромиссов.
Оля чувствовала себя почти в долгу за честь трудиться рядом с таким мастером, пусть и на скромной должности санитарки, — зато могла подсмотреть, как он на деле применяет свои идеи, и запоминала потихоньку, на всякий случай, вдруг пригодится. Единственной закавыкой в последнее время стало то, что сверху, из Минздрава, подкинули второго зама — якобы для поддержки, мол, Смирнов один всё тянет, выгорает. А на деле-то вышел боком: новый, Григорий Васильевич Лебедев, оказался профи не в лечении, а в том, чтобы сплетни по больнице разносить, особенно про Ивана Петровича и кое-кого из команды. Ольга пару раз своими ушами слышала, как девчонки-медсёстры на посту перешёптывались, гадая, кто в итоге рулить отделением будет.
— Слушай, Наташ, — говорила одна, понижая голос, — если Иван Петрович и дальше будет в молчанку играть, этот Лебедев его потихоньку выдавит, и вся его интеллигентность тут не спасёт, просто не поможет.
— Да ладно тебе, не нагнетай, — отмахнулась вторая, но в глазах у неё мелькнула тревога. — Григорию-то Васильевичу сколько всего? И тридцати пяти не наскрёб, наверное. Зачем нашим-то менять проверенного на такого зелёного? У Смирнова багаж такой — опыт, связи в кругу, авторитет, что не каждый в столице может похвастаться. Он этого новичка в два счёта на место поставит, если что. Кстати, ты в курсе, как они на днях подрались из-за пациентки? Не могли поделить, кто вести будет, а случай там был из тех, что пальцем не разогнёшь, запутанный до ужаса.
Ольга, подслушивая краем уха, только внутри сжалась — как же ей хотелось, чтобы верх взял именно Иван Петрович, он же сердце всего отделения. Но её слово здесь — пустой звук, никто не спросит. Приходилось просто работать молча, не высовываясь, и ждать, пока эта туча развеется.
— Дим, родной, садись ужинать, я как раз накрыла, — позвала Ольга, расставляя тарелки и бросая взгляд на мужа, который только что ввалился домой, усталый, с порога скидывая ботинки.
Он был старше её на пару лет, работал шофёром у одного солидного бизнесмена в городе — график пятидневный, но гибкий, без жёстких рамок: пока шеф в офисе торчит или по встречам скачет, Диме давали простор, и он не упускал шанса покататься на той шикарной машине не только по работе — заезжал в центр, бродил у витрин с дорогой одеждой и техникой, просто так, для души, глаз радовал.
— Ох, Оля, я сегодня на ногах весь день, выжат как тряпка, — простонал он, плюхаясь на стул, но потом встал и обнял её сзади, уткнувшись в плечо. — Твой Борисыч сегодня был в ударе: с утра по городу носились без остановки. То ему срочно в один конец, с партнёрами сделку клеить, то вдруг поворот — и в аэропорт с этим рыночником летим, без предупреждения. Ноги гудят, спина ноет, сил ни на что. Наверное, просто повалюсь, и пусть весь мир подождёт.
Ольга повернулась, погладила его по щеке, чувствуя, как внутри теплеет от этой близости, хоть и усталой.
— Господи, ну иди, полежи, отдохни хоть немного, ты же весь день на нервах, — мягко сказала она, но не отпустила сразу, заглядывая в глаза. — Только вот что: ты наверняка с утра ничего путного не ел, только перекусы на бегу. Давай хотя бы супчика теплого хапнешь, миску одну? А то весь день на этих бургерах и кофе — это же сплошной яд для здоровья, ты сам знаешь, как потом отдаст.
Дима слабо улыбнулся, всё ещё стоя в коридоре, и махнул рукой, но в голосе скользнула теплота.
— Ладно-ладно, солнышко, не переживай, потом наверстаю, честное слово. Сейчас только глаза сомкну — и в сон, как убитый, иначе вообще не встану.
Ольга выдохнула, чувствуя, как комок в груди нарастает. В последние месяцы они как-то незаметно, но упорно отдалялись друг от друга — внешне всё вроде на месте, рутина, но внутри пустота зияла, и она это ощущала каждой клеткой. Графики их разъезжались в разные стороны: она в затяжных сменах, он в разъездах — и времени на двоих почти не оставалось. Для неё это уже превращалось в настоящую пытку, в тихую тревогу, а Дима... он, похоже, даже не замечал, или делал вид: ни разу не пикнул по поводу её ночных дежурств, а если её внезапно тянули на вторые сутки, то ещё и подмигивал, мол, молодец, справишься.
Они были вместе почти пять лет, но так и не дождались ребёнка — и Ольга всё чаще винила себя, думая, что эта её работа, тяжёлая, изнуряющая тело и душу, подкосила всё. Она переживала ночами, представляя, как в квартире раздастся детский смех, как прижмёт к груди кроху, свою, родную.
— Да со мной-то точно всё в ажуре, не парься, — отмахивался Дима каждый раз, когда она заводила разговор, и в голосе его звучала эта беспечность, которая иногда резала. — Ладно, раз уж ты так наседаешь, давай рванём вместе в клинику, проверимся на всякий случай, чтобы тебя успокоить.
— Наседаю? — удивилась она, останавливаясь и глядя на него внимательно, с лёгкой обидой в груди.
— Ты что, сам не хочешь малыша? Ты же раньше, помнишь, рассказывал, как для тебя важно род продолжить, чтобы был кто-то, кто твоё дело подхватит, достойный, на которого можно опереться.
Лицо его на миг потемнело, раздражение прорвалось, как трещинка в стекле.
— Ой, ну зачем ты цепляешься к каждому слову, как к нитке? Вспомнила же, что припомнить. У меня сейчас с этой работой голова трещит — о детях ещё размышлять! Могли бы и отложить, если по-честному: у тебя, видать, время поджимает, а я хочу пожить для нас двоих, без этой спешки, спокойно.
Ольга закусила губу, проглотила резкие слова — понимала его, конечно: весь день в этой круговерти с боссом, который как ураган, нервы на пределе, сил на размышления о будущем ни на грамм. Она пробовала намекнуть пару раз, что, может, ему стоит поискать что-то помягче, без этой постоянной гонки, но Дима будто не слышал — каждый раз отшучивался: "А где я ещё такую зарплату увижу, такую машину под задницей?" Деньги у него и правда текли рекой — на жизнь, на мелочи хватало, без напряга. Только вот эти деньги едва ли стоили той нервотрёпки, что выматывала его изнутри.
— Эй, чего ты там хмуришься, как туча? — улыбнулся он наконец, притягивая её ближе и целуя в макушку. — Давай-ка не тяни, поехали в твой центр, проверимся по полной программе, и снимем все вопросы раз и навсегда.
Она расцвела внутри, обняла его крепко и осыпала лицо лёгкими поцелуями, чувствуя, как надежда теплеет. Вся душа была за то, чтобы после нормального лечения — если оно выйдет — подарить ему сына или дочку, крепкого, здорового. И тогда, может, его отношение к семье перевернётся, станет ближе, теплее.
— Пока рано судить окончательно, — сказал врач позже, просматривая первые пробы и хмурясь чуть-чуть над бумагами. — Нужно углубиться, взять дополнительные анализы, так что наберитесь терпения, это не на один день.
— Мы готовы, без вопросов, — кивнула Ольга, сжимая руку мужа. — А сколько примерно ждать результатов, доктор? Чтобы знать, к чему готовиться.
Он только развёл руками, с той типичной для медиков осторожностью в глазах.
— Точного ответа никто не даст, к сожалению — каждый случай свой. Бывает, две недели тянется, если пробы простые, а если дополнительные потребуются, то и дольше. Ориентируйтесь на месяц минимум, а там по ходу дела разберёмся, что к чему.
Из центра Ольга вышла притихшей, с тяжестью на душе — не ожидала, что ждать придётся так долго, в подвешенном состоянии. Неопределённость жгла, как соль на ране, — она терпеть не могла, когда всё висит в воздухе, без ясности.
— Ну и чего ты так расстроилась, а? — спросил потом Дима, беря её под руку, как ни в чём не бывало, и пытаясь разрядить атмосферу шуткой. — Месяц — не вечность, зато проверят на все сто, без спешки. Тебе же потом легче станет, когда всё прояснится с твоим здоровьем окончательно.
Он говорил так уверенно, будто проблема только у неё, а сам — само совершенство, и повторял это при каждой возможности, не задумываясь, как она корчится внутри от таких уколов. В тот вечер Ольга ничего не ответила, только сжала его руку сильнее, но про себя в очередной раз кольнула боль — жаль, что так и не сложилось стать настоящим врачом, с белым халатом и стетоскопом. Всё пошло вкривь и вкось из-за той аварии, страшной, как из кошмара, несколькими годами раньше, когда она с друзьями угодила в переплёт на дороге. Тогда Ольга как раз сидела на третьем курсе медунивера, и преподаватели её хвалили, ставили в пример — оценки на уровне, перспективы яркие.
Беда нагрянула на каникулах, сразу после зимней сессии: вся компания скинулась деньгами, сняла уютный домик за городом, чтобы отметить как следует — посидеть у камина с гитарой, потрепаться о всяком, в снегу поваляться, снежки кидать, в общем, выдохнуть после этой гонки с экзаменами. Но вместо отдыха вышла трагедия чистой воды. Ольга сидела спереди, рядом с водителем, в одной из двух машин, на которых они катили — ничего не предвещало, пока из-за поворота не вывернул грузовик, огромный, на скользкой дороге, в снежном заряде. Фурщик в последний миг вдавил тормоза, но его занесло, и кузов, визжа и скрежеща, снёс их машину в хлам, как спичку. Её спас только ремень — пристёгнута была туго, на совесть. С переломами в куче мест, ушибами и рваными ранами её увезли в областную, где хирурги часами, потные, собирали ногу и руку по осколкам, по кусочкам, с ювелирной точностью.
Она до сих пор с теплотой вспоминала тех ребят в халатах — работали на износ, так что от той мясорубки остались лишь несколько шрамов, длинных, но тонких, почти незаметных на коже. Но впереди ждала война с собой: месяцы в больнице, где она заново училась ходить, опираясь на ходунки, и рукой левой управлять, как чужой. Друзьям повезло чуток больше — те, что сзади сидели, отделались испугом да синяками, а шофёр, Коля, словил тяжёлую черепно-мозговую, но потом, слава богу, встал на ноги, оклемался потихоньку. Когда Ольгу наконец выписали, она тешилась иллюзией, что вот-вот вернётся к лекциям, к жизни прежней, и те ночные кошмары, где всё повторялось, отстанут. Но реальность ударила под дых: мигрени навалились такие, что стены лезли, боль раскалывалась в голове молотом. Особенно когда садилась за учебники — буквы расплывались в кашу, перед глазами плясали искры, а в глазах и висках кололо так, что потом лежала пластом днями, не в силах пошевелиться.
Таблетки почти не брали, и в итоге Ольга сломалась: собрала документы на отчисление, решив, что медицина теперь для неё — закрытая дверь, без шансов. Только вот другого пути она для себя не видела — только здесь, в этой белой суете, среди запаха лекарств и стонов. На медсестру без корочки не брали, но те три года в универе дали базу: помогать на минималках она умела, инстинктивно. Вот Ольга и подалась в главную клинику города санитаркой — хотя бы так быть полезной, хоть на подхвате. Удача повернулась лицом: принимал сам Иван Петрович. Он пробежал глазами её бумаги, приподнял брови в удивлении и отложил стопку.
— А почему до конца не дошли, хотя бы до диплома? — спросил он прямо, с той своей прямотой, что не жмёт. — Я бы вас тогда медсестрой взял без раздумий. Оценки-то у вас отменные, рекомендации тоже на высоте, вижу.
— Поверьте, мне самой от этого до сих пор тошно, как от яда, — ответила она тихо, глядя в пол, но потом подняла глаза. — Но не от меня зависело, доктор, честное слово. Авария эта... она всё перевернула.
Ольга рассказала вкратце про ту ночь на дороге, про мигрени, что до сих пор подкрадывались, хоть и реже — недавно подобрали новую схему таблеток, и она вроде начинала помогать, облегчать. Иван Петрович выслушал, не перебивая, и кивнул, с ноткой настоящего сожаления в голосе.
— Раз так, давайте пока санитаркой ко мне, — сказал он, протягивая руку. — Больше сейчас предложить не могу, но с удовольствием возьму — вижу, в вас искра есть.
Она схватилась за это, как за спасательный круг, и с того дня жизнь потихоньку начала выравниваться — не идеально, но с опорой. Год спустя в больницу с переломом руки попал Дима — спрыгнул неудачно с самоката, электромобильного, и грохнулся. Ольга помнила тот день как вчера: разносила свежее бельё по палатам и вдруг увидела в дверях парня, который сидел у окна, уставившись в пустоту, с таким грустным, задумчивым профилем, что сердце кольнуло — чистая романтика, из книг. Не удержалась, зашла, спросила тихо, как самочувствие, не болит ли сильно. Так и потянуло друг к другу. Следующие четыре с половиной года пролетели, как в полусне: работа, дом, забота о нём, мелочи повседневные. И только теперь, с этим новым замом в отделении, Ольга поймала себя на том, что любимое дело вдруг стало давить, как гиря на плечах — вперёд не тянет, а тянет назад.
Причину она разобрала быстро, без подсказок: теперь дежурила то с одним, то с другим, и разница била по нервам. С Иваном Петровичем смена проходила на одном дыхании, легко — он, если пауза выпадала, делился приёмами из первой помощи, теми, что сам наработал за годы, или просто болтал по делу, потихоньку втягивая в свою систему. Смирнов разглядел в ней задатки — говорил, что с толчком она могла бы далеко пойти, и даже хвалил иногда: навыки у неё, по его словам, не хуже, чем у девчонок с опытом в медсёстрах. А Ольга, никому ни слова, даже Диме не признаваясь, недавно взялась за старое: читала свежие журналы, которые он подкидывал в подсобку, и ковырялась в справочниках толстых по терапии, чтобы знания встряхнуть, оживить.
Но с Григорием Васильевичем всё обстояло иначе, как в аду каком: смена с ним растягивалась в вечность, полную придирок и яда. Он её невзлюбил с порога, по непонятной причине — может, за то, что она не сломалась, или за связь с Смирновым, — и сыпал упрёками без передышки.
— Крылова, ты что тут наворотила опять? — шипел он, тыкая в пол пальцем, будто в преступника. — Это что, руки у тебя такие кривые выросли? По-человечески вымыть не в силах, что ли? И вообще, почему эту Шишкину до сих пор в общую не перекинули? Давно пора было, инструкция не резиновая.
Ольга краснела до корней волос, опускала взгляд, пытаясь подобрать слова, чтобы не сорвался в крик, но внутри всё кипело.
— Григорий Васильевич, подождите, у Ксении Павловны ситуация сложная, правда, — начала она осторожно, стараясь звучать спокойно. — Дочка оплатила отдельную палату только до третьего числа, но хочет оставить маму подольше, честно пытается. Только с деньгами сейчас завал — аванс на работе задерживают, обещают через пару дней. Я доложила Ивану Петровичу, он кивнул, сказал подождать, пока не выплатят, чтобы женщину не тревожить зря.
Его лицо вспыхнуло мгновенно — имя соперника действовало как спичка на порох.
— Ты со Смирновым что, партию в самодеятельность затеяла? — взорвался он, надвигаясь. — По какому праву он тут решает, кто где лежит, а? У Шишкиной средства на продление прямо сейчас есть или нет? Нет? Вот и пусть перебирается в общую палату, без разговоров. Появятся деньги — добро пожаловать обратно. А мы не дом милосердия, чтобы на жалость играть, ясно тебе?
Выплеснув это, Лебедев одёрнул свой халат, идеально выглаженный, пригладил волосы редкие и уставился на неё сверху вниз, с презрением чистым, не скрытым.
— Совсем обнаглели тут, — буркнул он напоследок. — Ещё и санитарка будет выеживаться, указывать, кому в платной валяться. Так и все бюджеты слопаем, если бедняков по номерам рассовывать начнём.
Он важно удалился в кабинет, а Ольга осталась стоять, глотая слёзы и ком в горле — догадывалась, что его злит не столько она, сколько то, что она часто рядом с Иваном Петровичем, впитывает его подход. Их с Смирновым объединяло одно: помогать людям по-настоящему, от души, без оглядки на карман. А этот, с его министерской бумагой, жил по-другому — расчёт, выгода, и точка.
— Оленька, ты сегодня опять на ночное дежурство? — спросил утром Дима ласково, заправляя рубашку и бросая на неё взгляд, в котором мелькнула эта искорка — надежда, которую он быстро спрятал за улыбкой.
— Да, опять, — ответила она тихо, чувствуя, как внутри холодеет.
— Что, переживаешь, что меня всю ночь не будет дома, одна останешься? — поддразнила она в ответ, пытаясь поймать в его глазах хоть намёк на заботу, на волнение настоящее.
С тех пор как новый зам влился, ночных смен в её графике стало подозрительно много — явно не совпадение, а чья-то подначка.
— Да ну тебя, о чём базар? — отмахнулся он легко, и улыбка его стала шире, беззаботной. — Я только радуюсь, честно: за ночное же двойная ставка набегает, помнишь? Мы ж толковали про ремонт в коридоре на прошлой неделе — вот и подкопишь на материалы, как раз в тему.
Разочарование разлилось внутри, как холодная вода, и Ольга отвернулась, чтобы не показать, как губы дрогнули — ремонт, да, конечно.
— Ага, ремонт, — эхом повторила она медленно, и голос вышел тише, чем хотела.
Она замечала уже давно: Дима оживлялся, просиял по-настоящему только когда она уходила в ночное. Объяснял просто — деньгами, мол, чего киснуть, если можно поднять лишнее? Но для неё эти дежурства часто оборачивались настоящей мукой, особенно с Лебедевым в паре — нервы трещали, как старая проволока.
— Мне сегодня опять с этим Лебедевым переться, — пожаловалась она, подходя ближе и заглядывая в глаза. — Если начистоту, сил нет уже его выносить, эти его припадки. Может, я скажу, что приболела, на пару дней отлежусь? А мы вечер вдвоём проведём, как раньше, зажжём свечи, вино нальём, забудем про всё.
Она смотрела с надеждой, всей душой желая, чтобы он подхватил — меньше всего на свете хотелось торчать ночью с этим типом, но Ольга понимала: Лебедев мстит ей за то, что она к пациентам с душой, не сортируя по кошелькам.
— Нет, солнышко, не надо так рисковать, — отозвался Дима неуверенно, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Ещё нарвёшься на неприятности из-за меня с этим новеньким — место потерять проще простого, а новую работу искать — сплошная морока, ты же знаешь. Нам сейчас каждый рубль в деле, особенно за эти анализы дополнительные — цена кусается, не забыл?
Ольга кивнула, понимая его логику — он прав был, чёрт бы его побрал. Сорвись она, накинься на Лебедева с правдой-маткой — и вылетит вон, без шанса на апелляцию. Даже вес Ивана Петровича не выручит: кому простая санитарка с бунтом сдалась? Плюс в центре недавно сказали, что нужно ещё одно обследование, глубокое, — и счёт там такой, что карман жжёт. Ольга была готова на всё, лишь бы докопаться до причины этой пустоты в семье. Так что ничего не оставалось — смириться, проглотить и идти дальше, под этого тирана вкалывать.
А Дима тем временем сел за руль служебного "ауди", отъехал пару кварталов от дома, чтобы не маячить, достал телефон из кармана и набрал номер, тот самый, заветный.
— Алло, Танюша, привет, моя хорошая, — проговорил он мягко, когда на том конце отозвались. — Как у тебя день? Не занята часом, не грустишь?
Девичий голос в трубке что-то ответил, щебетливо, и губы Димы растянулись в улыбке довольной, ленивой.
— Класс, значит, свободна. Моя сегодня на сутках уходит, в ночь полностью. Ага, точно. Давай встретимся, как обычно, без задержек. Я твой любимый каберне притащу, не забуду.
Если б Ольга знала, в какую подлость он ввязался за её спиной... Но она и не чуяла ничего — а интрижка эта тянулась уже месяцы, с девчонкой помоложе, яркой. Таня работала в офисе у того бизнесмена, секретаршей, и Дима так в неё ушёл, что теперь, без угрызений, таскал к себе домой — ночные дежурства жены ложились как по заказу, идеальный щит.
В ту ночь в больницу доставили парня в состоянии, от которого мороз по коже: молодой, крепкий, но на грани — скорая выложилась, зафиксировала остановку сердца и сдала на руки, мол, дальше ваша забота. Ольга всё видела своими глазами — дежурила как раз у реанимационной, неподалёку. Бросила взгляд на каталку: лицо у него было белым, как мел, вокруг губ синева расползлась, тонкая, но зловещая. Что-то в этой картине зацепило — вроде недавно попадалось похожее, только где именно? В памяти не всплыло.
Григорий Васильевич тем временем ощупал его быстро, потрогал пульс, посветил в глаза и фыркнул, отходя.
— И на кой вы его притащили сюда? — бросил он фельдшерам. — Труповозку бы сразу вызывали, без церемоний. Что мне с этим теперь делать, а? Руки развязывать?
Медбрат у каталки, который следил за каждым жестом доктора, только плечами пожал, стараясь не встречаться взглядом.
— Они сказали, чтобы вы, с вашего опыта, сами глянули, — пояснил он тихо. — Вдруг шанс остался, подумали, вдруг что-то можно вытащить.
Лебедев зыркнул на него сурово, и по губам скользнула усмешка кривая, нехорошая.
— Ты скорой не веришь, что ли? — хмыкнул он. — Если они не справились, то я тем более — зачем время тратить зря, протоколы плодить?
С этими словами он накинул простыню на лицо парню, ловко, как флаг на финише. Ольга, которая затаилась в нише у палаты, чуть не согнулась пополам — тошнило от этой картины, от бесчеловечности. Как он мог так, с ходу списывая жизнь, когда от него зависело всё? Она ладонью рот зажала, чтобы не вырвало от этой мерзости, от вида белой ткани на лице.
— Сердце встало, пульса нет нигде, — продолжал Лебедев, загибая пальцы, как в отчёте. — Зрачки еле шевелятся, это вообще не показатель, фигня полная. Мозг вот-вот погаснет. К чему эти танцы? Только нервы тратить зря.
Финал :