Глава 17: Первая кровь
Возвращение домой после того кошмарного вечера в съемной квартире было похоже на выход из одной тюрьмы в другую, более просторную, но с такими же невидимыми, давящими решетками. Зухра — уже не та. Она была похожа на загнанного, смертельно раненого зверя, который забился в самый дальний угол своей норы и замер, не в силах даже пошевелиться. Она вздрагивала от громкого стука посуды на кухне, от звонка в дверь, от внезапного смеха по телевизору. Ночью она не могла спать без включенного света, и даже тусклый ночник в розетке не спасал от провалов в черные, полные ужаса кошмары, где на нее снова наваливалась тяжелая, пахнущая табаком и одеколоном тень.
Родители видели ее состояние, изможденное лицо с темными кругами под глазами, трясущиеся руки. Но на все их расспросы она лишь мотала головой, отмалчивалась или, сжавшись в комок, бормотала что-то невразумительное про усталость от учебы, про бессонные ночи с Ланой, про стресс. Внутри нее была выжженная, безводная пустыня, где не росло больше ни травинки надежды, ни цветка былых мечтаний. Только страх. Холодный, липкий, всепроникающий.
Давление семьи Хасана не ослабевало, а лишь нарастало, словно сжатая пружина. Теперь Хасан звонил сам. Его низкий, властный, налитый самодовольством голос в трубке стал для нее звуком самой настоящей пытки.
«Скучаю по внучке, — начинал он, и в его тоне слышалась сладостная угроза. — И по тебе, невестка. Когда следующая поездка? Не заставляй меня скучать слишком долго. Не заставляй меня приехать за вами самому. В гости. В вашу уютную московскую квартиру».
Она молча слушала, сжимая телефон в руке так, что костяшки пальцев белели, а в висках стучало. Она не могла вымолвить ни слова в ответ, ни просьбы, ни отказа, ни крика. Горло сжимал тот самый ледяной ком, парализующий волю. Она просто слушала, а потом, когда он бросал трубку, еще долго сидела, уставившись в одну точку, не в силах пошевелиться.
Аслан, наблюдая за ее страданиями и понимая, что все их хрупкие договоренности грубо попраны — Хасан открыто требовал привозить Лану чаще и настаивал на поездках Зухры одной, — наконец, не выдержал. Его отцовское сердце, долгое время разрывавшееся между гневом на дочь и желанием ее защитить, теперь однозначно встало на ее сторону.
«Я поеду с тобой в следующий раз, — твердо заявил он за ужином. — Хватит. Нужен мужской разговор. Надо поставить этого горного барана на место. Он должен понять, что у тебя есть защита. Что мы не пушечное мясо, с которым можно делать все, что вздумается».
Поездка с отцом на этот раз вызвала в Зухре странное, двойственное чувство. С одной стороны, рядом с его мощной, уверенной фигурой она ощущала призрачное, но все же облегчение, ложное чувство безопасности. Аслан, сидя за рулем, говорил решительно, глядя на дорогу: «Он не посмеет при мне ни слова тебе сказать лишнего. Не посмеет даже взглянуть косо. Я все возьму на себя. Мы просто покажем им, что мы — семья, и они должны с этим считаться».
С другой стороны, где-то в глубине души, в самом подкорке, сидел червь сомнения, шепчущий, что никакой отец, никакая его сила не остановят Хасана, если тот чего-то захочет. Но она гнала эти мысли прочь, цепляясь за отцовскую уверенность как за соломинку.
Их совместный приезд явно раздражал Хасана. Его приветствие было холодным, формальным, маска гостеприимства едва держалась на его скулах. Мужчины почти сразу удалились в кабинет для своего «разговора по-мужски», оставив женщин на кухне. Зарипат, хмурая и молчаливая, разливала чай. Зухра сидела, сгорбившись, и смотрела в свою чашку, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
И в этот момент она невольно подняла глаза и встретила его взгляд. Хасан стоял в дверях кабинета, будто случайно вышел. Но его взгляд был вовсе не случайным. Это был не взгляд свекра на невестку. Это был откровенный, похабный, собственнический взгляд хищника, видящего свою добычу. Он медленно, с наслаждением провел глазами по ее фигуре, задержался на ее шее, на губах, и на его губах появилась едва заметная, но совершенно отчетливая усмешка, полная обещания продолжения и полной своей власти над ней. От этого взгляда ей стало физически дурно, в глазах потемнело, и она едва не уронила чашку.
Аслан вышел из кабинета с довольным, победным видом.
«Договорились, — сказал он, садясь за стол. — Четко и ясно. Будем приезжать раз в два месяца. И все визиты — только в нашем присутствии. Никаких тебе одиноких поездок. Я дал ему понять, что мы не намерены терпеть его произвол. Показал ему, где его место. Но сейчас Лана останется с ними, ненадолго».
Он был так уверен в успехе переговоров, так горд собой, что даже не заметил того взгляда, того молчаливого разговора, что произошел на его глазах. Он не понимал и не мог понять, что для человека вроде Хасана никакие договоренности, никакие «мужские слова» не имеют ровным счетом никакого значения, если они идут вразрез с его желаниями. Его право сильного было для него единственным законом.
Когда они уезжали, Хасан вышел проводить их к машине. Он простился с Асланом, похлопал его по плечу с видом старого друга, а затем повернулся к Зухре, чтобы формально попрощаться. Он наклонился к ней, и его губы оказались в сантиметре от ее уха. Его шепот был тихим, но таким отчетливым и леденящим, что у нее кровь застыла в жилах.
«В следующий раз приезжай одна. Без папочки. Или я приеду сам. В твою московскую квартиру. Поняла? Мне надоело ждать».
Он выпрямился, улыбнулся во всю ширину своего лица Аслану, помахал ему рукой. А Зухра стояла, как вкопанная, не в силах сдвинуться с места, сжимая в руках сумку с вещами дочери и чувствуя, как мир вокруг нее снова рушится, обрушиваясь лавиной страха. Его слова повисли в воздухе прямым, недвусмысленным ультиматумом.
Глава 18: Колодец отчаяния
После той поездки с отцом Зухра окончательно провалилась в глубокий, темный колодец депрессии. Если раньше она хоть как-то пыталась держаться, делать вид, что живет, то теперь все маски были сброшены. Стены родной квартиры стали для нее одновременно и убежищем, и камерой строгого режима.
Она полностью закрылась от внешнего мира. Перестала отвечать на сообщения старых подруг, отказывалась от любых приглашений куда-либо выйти. Даже короткая поездка в магазин за хлебом превращалась в пытку. Она ощущала на себе взгляды прохожих, ей казалось, что из-за каждого угла, из окна каждой проезжающей машины на нее смотрит знакомое, ненавистное лицо Хасана. Любое неожиданное прикосновение в толпе, даже случайное, заставляло ее вздрагивать и сжиматься в комок, вызывая приступ паники, который сковывал дыхание и заставлял сердце бешено колотиться.
Она стремительно теряла вес. Плечи ее ссутулились, движения стали вялыми, замедленными. Темные, почти фиолетовые круги под глазами стали ее постоянной, неотъемлемой чертой. Единственным спасением, единственным способом убежать от реальности, стала учеба. Она заучивала статьи Уголовного кодекса, как монах — священные тексты, вгрызалась в комментарии к законам, решала задачи по уголовному праву. Это был ее личный, извращенный способ терапии — искать спасения в тех самых законах, которые оказались бессильны защитить ее в жизни.
Аиша, не выдержав, приехала к ним домой и, отведя Зухру в ее комнату, устроила настоящий допрос.
«Зухра, хватит! — почти крикнула она, хватая сестру за холодные, безжизненные руки. — Что с тобой происходит? Это уже не просто из-за Мурада и его уродской семьи! На тебя смотреть страшно! Ты как будто призрак, тень какая-то! Ты не ешь, не спишь, не разговариваешь! Скажи мне, что случилось! Кто тебя так напугал?»
Но Зухра не могла. Не потому, что не доверяла сестре. А потому, что страх был сильнее. Страх, который парализовал ее горло, сковывал язык. Страх, который шептал, что одно неверное слово, одна случайно оброненная фраза, и он исполнит свою угрозу. Он приедет. Заберет Лану навсегда. Убьет ее. Убьет их всех. Она могла лишь бессильно плакать, силясь выдавить из себя хоть что-то, и беззвучно качала головой, пока Аиша, в отчаянии, обнимала ее и гладила по волосам.
Спусковым крючком, окончательно столкнувшим ее в пропасть, стал звонок, раздавшийся глубокой ночью. На этот раз звонила Зарипат. И в ее голосе, всегда таком твердом и недоброжелательном, впервые за все время слышалась неподдельная, почти животная тревога.
«Зухра! Дочка... У Ланы снова та же болезнь! — почти кричала она в трубку. — Дышать тяжело! Температура под сорок! Кашляет так, что заходится! Наш фельдшер говорит, что это опять легкие, что нужно срочно везти в город, в больницу, с аппаратурой! Но мы не успеем, дорога ночью! Ты должна быть здесь! Сейчас! Она нуждается в матери! Она зовет тебя!»
В квартире поднялась паника. Аслан, разбуженный криками Зулейхи, уже хватался за ключи от машины, чтобы ехать вместе с ней. Но тут с Зухрой произошла странная метаморфоза. Слезы и страх как будто испарились. Она встала с кровати, и лицо ее стало незнакомым — бледным, заостренным, а в глазах, таких уставших и потухших, вдруг вспыхнул странный, стальной, почти безумный блеск.
«Нет, папа, — сказала она тихо, но с такой неожиданной твердостью, что он остановился. — Я одна. Ты только довези меня до вокзала. Я сяду на ночной поезд. Если ты будешь там, Хасан снова будет разыгрывать спектакль, будет говорить о гостеприимстве, будет тянуть время, мешать врачам. А мне... мне нужно быть только с дочкой. Только она сейчас важна».
В ее голосе не было и тени сомнения. Это была не просьба, а констатация факта. Аслан хотел возражать, но, взглянув в ее глаза — эти горящие угли в мертвенно-бледном лице, — лишь беспомощно опустил руки и кивнул.
Она приехала в аул на рассвете. Лана и вправду была в тяжелейшем состоянии — горящая, вся в огне, с хриплым, клокочущим кашлем, бредящая во сне. Вид одинокой Зухры, появившейся на пороге, Хасан воспринял как полную и безоговорочную капитуляцию. В его глазах читалось торжество. Он получил то, чего хотел, — она приехала одна, беззащитная, загнанная в угол материнским инстинктом.
Пока местный фельдшер, срочно вызванный Хасаном, делал Лане укол, пытаясь сбить температуру до перевозки в райцентр, Хасан отвел Зухру в сторону, в дальний угол комнаты. Он стоял слишком близко, и она чувствовала его теплое, тяжелое дыхание.
«Квартиру я уже снял. Рядом с новой больницей в райцентре, — сказал он тихо, глядя на нее сверху вниз. — После того как врачи ее посмотрят, после всех процедур, поедешь туда. Отдохнешь. Переночуешь. Я все устроил. Все предусмотрел».
Он говорил это как приказ, не оставляющий пространства для возражений. Она не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к лицу ее дочери, к ее горящей щеке, к слабому трепету век. И она, не отрывая взгляда от Ланы, тихо, почти беззвучно, так, что он едва расслышал, ответила:
«Хорошо».
В этом единственном слове не было ни покорности, ни страха, ни усталости. В нем была ледяная, звенящая тишина, наступающая в глазу бури. Тишина, полная смертельной решимости.