Ужин получился скомканным и быстрым. Станислав Владиленович никак не мог понять причин быстрой перемены настроения у Елены. А Елена по какой-то ей самой неведомой причине не хотела рассказывать своему знакомому о зыбких воспоминаниях детства.
Расстались они довольно сдержано. Искусствовед обещал узнать все возможное о художнике Никонове И.В., Елена поблагодарила его и, сославшись на головную боль, поспешила уйти.
Дома она первым делом вскипятила чайник и налила себе большой бокал ароматного напитка. Чай она предпочитала заваривать всегда свежий с добавлением травок, чего никак не мог понять Андрей, ее бывший муж.
К хорошему чаю ее приучила баба Клава, нянечка в детском доме, где выросла Елена. Она отпаивала ее сладким чаем, когда маленькая Леночка плакала, вытирая ладошками слезы, катившиеся из глаз. Наливала кружку горячего напитка, сдобренного травками, когда Лену обижали детдомовские ребята, а она не могла дать сдачи. Ставила перед ней любимую кружку, когда Лена приходила в детский дом со своими радостями и проблемами.
Теперь бабы Клавы не было. Старушки не стало, когда Лена только-только вышла замуж. Она успела сказать напутственные слова и пожелать счастья молодым.
К своему удивлению и стыду, только на похоронах, Елена узнала, что старушке было далеко за 80 лет. И жила она при детском доме, потому что всю жизнь проработала в нем, оберегая и защищая малышей, которых жизнь лишила родителей. Работала до последнего дня, никогда не жалуясь на свое здоровье и состояние.
Ее берегли, как реликвию, не заставляли делать тяжелую работу, входящую в обязанности нянечки, помогали, когда было особенно трудно. Зато никто лучше нее не справлялся с самыми шаловливыми детьми, с теми, кто был озлоблен на белый свет, с теми, кто готов был вырвать свой кусок счастья из сердца других детей. В детском доме живут разные дети. И с каждым из них баба Клава находила общий язык.
Елена искренне плакала на похоронах, сожалея о том, что так мало сделала для своей детдомовской мамки-няньки. Вокруг вытирали мокрые от слез глаза такие же взрослые дяди и тети, которым баба Клава помогала встать на ноги. Плакали и не пытались этого скрыть.
После похорон, комнату, где обитала баба Клава стали освобождать от ее вещей. Вещей было немного. Какая-то одежда, книги, несколько альбомов с фотографиями детдомовских воспитанников, простые сувениры и подарки, которые дарили ей ее мальчишки и девчонки. Среди вещей нашли заклеенный конверт, который предназначался Елене.
На конверте так было и написано - передать Елене Малышкиной после моей смерти. Буквы немного стерлись, выцвели. Видно было, что надпись сделана давно. Да и она, Леночка Малышкина была уже полгода не Малышкина, а Снежкова.
Но в детском доме хорошо знали и помнили Лену, поэтому конверт в запечатанном виде был передан ей в руки.
Елена несколько дней не решалась распечатать конверт. Ей казалось, что как только она его вскроет, так и закончится ее счастье: любимый муж, любимая работа, своя, хоть и небольшая, но отдельная, благоустроенная квартира, выделенная ей государством как ребенку из детского года.
Однажды, когда она побывала в церкви по поводу сороковин со дня смерти бабы Клавы, она пришла домой с печалью в глазах и тяжестью в сердце.
Уже вечером, перед сном, она достала и аккуратно вскрыла конверт. Ничего необычного из него не посыпалось и не вывалилось. Она даже заглянула внутрь, ожидая увидеть что-то вроде фотографии или каких-то документов.
В конверте лежало письмо. Несколько листочков, написанных убористым почерком и аккуратно сложенных пополам. И в самой серединке листочков лежала ленточка. Та самая, с картины.
Елена бережно вытащила письмо, вытянула ленточку и почувствовала, как заколотилось сердце. Она узнала ее. Тоненькая, ярко голубая ленточка, которой мама закрепляла ее волосы. В памяти невольно всплыла картинка, как она расплетает косичку, вытаскивает из волос ленточку и режет ее ножницами на две части. Одной частью она перевязала тот самый цветок на подоконнике. Вторую пыталась вернуть на место, путая и заплетая свои волосы.
Именно за этим занятием ее и застала тогда мама. Не ругала. Засмеялась и сама завязала Лене маленький бантик на головке.
Вот этот бантик и был зажат в кулачке у Лены, когда она попала в детский дом. Но это было потом. Между детским домом и цветком был огромный провал в памяти. Почему она оказалась в детском доме, кто ее туда определил и где ее мама, она не помнила. Даже фамилию свою маленькая Леночка вспомнить не могла. Только имя. Да и то не сразу.
С легкой руки бабы Клавы она и стала Малышкиной.
Уже после выпуска из детского дома Лена несколько лет активно занималась поиском своих родителей. Она писала, делала запросы, уточняла детали и снова писала. Поиск оказался безрезультатным. Девочку Лену никто не знал.
Сказали только, что в один из холодных осенних дней на пороге детского дома ее, худенькую, полураздетую и почти замерзшую, нашла баба Клава. Нашла и принесла в детский дом. На своих руках. Выходила, вынянчила, отпоила своим чаем.
Маленькая Лена всего боялась, часто залезала под кровать и сидела там, пока баба Клава не вытаскивала ее силой и уговорами. Она даже говорить не могла, словно растеряла все слова.
Все обращались к ней просто: малышка, да малышка. Это уже после всех медицинских обследований врачи определили, что ей примерно четыре года, а еще позже она тихо сказала бабе Клаве, что зовут ее Лена.
Так и появилась в детском доме воспитанница по имени Лена Малышкина.
Все это было подробно расписано в письме. Даже описание одежды было такое детальное, словно Лена собиралась восстанавливать одежду по записям.
Еще в письме было описано, как лена привыкала к детскому дому, как постепенно училась доверять людям, как тихо, часами могла рассматривать картинки в книжках. Была информация и о первых Лениных подружках, о первом дне в школе, о школьных успехах и трудностях.
«Прямо дневник моей жизни», - думала Лена, вчитываясь в каждую буковку письма.
Вот только про родителей там не было сказано ни слова.
Последние слова, которые заканчивали письмо, были датированы днем Лениной свадьбы.
Баба Клава писала, что счастлива за Леночку, желала ей долгой супружеской жизни и много-много деток.
«Дети – это наше счастье, девочка моя. Даст бог детей, радуйся, береги их и учи всему тому, что сама знаешь и умеешь. А я тебе в этом помогу», - писала баба Клава.
Дальше записей не было.
Елена вспомнила это, отогревая свои руки о бокал горячего чая. На секунду ей даже показалось, что баба Клава рядом. Сейчас она выслушает ее и даст мудрый совет, что же делать с этой картиной, с этим Никоновым И.В, да и с ней самой.
Почему так заколотилось сердечко, едва она взглянула на картину? Это горшок с засохшим цветком. Она ведь не сразу его разглядела. И эта ленточка….
На следующий день, ближе к вечеру позвонил Станислав Владиленович.
- Леночка, я заберу тебя с работы. У меня есть некоторые сведения о картине.
Они встретились и отправились в уже знакомое кафе. Станислав Владиленович сам сделал заказ.
- Тебе надо поесть, ты же после работы, все разговоры потом, только после ужина, - решительно объявил он. И Елене ничего не оставалась, как подчиниться.
- Ты была когда-нибудь в Санкт-Петербурге?
Елена удивленно посмотрела на своего спутника и отрицательно покачала головой.
«Уж не на экскурсию ли по Санкт-Петербургу он собирается меня пригласить, – подумала она, - сейчас это совсем не кстати».
- А в каких-то других городах Ленинградской области?
- Не была, - коротко ответила Елена, аккуратно выкладывая приборы на пустую тарелку.
- Вот это и удивительно. Я не ручаюсь за точность сведений, но этот самый Никонов И.В. никогда в нашем городе не жил и не выставлялся. Картину галерея выкупила у небольшого искусствоведческого музея г. Выборга для пополнения своего фонда. Сам музей ее купил у малоизвестного художника только потому, что там хорошо передан колорит старого, можно сказать древнего Выборга. Возможно художник там жил, возможно просто писал с натуры эти места.
- Выборг, - едва слышно произнесла Елена, словно пробуя это название на вкус. В голове не было никаких ассоциаций. Она ничего не знала про этот город.
- А сам художник? Удалось ли узнать что-то о нем? Где он, что с ним?
- Пока нет, я сделала запрос в этот музей. Знаю только, что картина была куплена пять лет назад к какой-то круглой дате города. Она выставлялась в музее, затем ее продали в нашу галерею. Продали в прошлом году. Уже без вмешательства автора. По традиции, если автор продал картину, он лишается на нее всех прав. Авторство, конечно, остается. Но ни вернуть картину, ни возразить против ее перепродажи он не может.
- А купить эту картину можно? Вы сказали... они купили для выставки. Может быть, они согласятся продать ее мне? – оживилась Елена.
Станислав Владиленович накрыл своей рукой руки Елены, которыми она теребила салфетку от нетерпения. Луки его были мягкими, теплыми, холеными.
«Как у женщины, - подумала Елена, пытаясь аккуратно высвободить свои руки – не то, что мои, все исколоты, исцарапаны цветочными шипами и колючками».
- Леночка, мы же договаривались обращаться запросто, на «ты», - мягко пожурил он девушку.
- Про покупку не знаю. Наверное, с этим не будет больших проблем, - продолжил он после паузы, - закончит работу экспозиция, будут убирать картины и тогда можно будет порешать этот вопрос. Я спрошу у Ольги Васильевны, если ты хочешь.
- Хочу, - кивнула Лена, - очень хочу.
Она помолчала. Умом понимая, что ее собеседник ждет каких-то объяснений, она не знала, что сказать и как.
- Понимаете… прости, понимаешь, я выросла в детском доме, - начала она тихо, - после выпуска долго искала своих родителей. Не нашла. А эта картина…. Мне кажется…, нет я почти уверена, что я там была. В этом доме, в комнате, где этот горшок с цветком. Там ленточка…
Лена замолчала. Что говорить дальше она не знала.
Станислав Владиленович тоже молчал. То ли от полученной информации, то ли от того, что не находил слов для дальнейшей беседы.
- Подожди, - наконец произнес он глухо, - ты разве не дочка академика Малышкина? Павла Евгеньевича Малышкина. Помнится, несколько дней назад ты представилась мне Еленой Павловной Малышкиной?
Елена вздохнула.
- Малышкиной я стала в детском доме. Потому что попала туда малышкой. А отчество мне дала свое наша нянечка. Клавдия Павловна, баба Клава, - пояснила Елена.
- Понятно. Не зря я удивлялся, почему это дочь академика Малышкина работает простым флористом. Хорошо, что все сейчас разъяснилось, - сказал Станислав Владиленович.
Они еще помолчали немного. Вдруг он поднялся.
- Прости, Лена, я совсем забыл, у меня же назначена встреча. Я позвоню тебе, когда узнаю что-то новое. И про картину, и про этого художника. А сейчас мне надо идти.
Елена растерялась. Она сразу почувствовала изменения в тоне своего собеседника. Это было непонятно и неожиданно.
- Хорошо, спасибо за вечер.
Она увидела, как он достает кошелек.
- Разреши… те, мне самой сегодня оплатить ужин? Вы совсем ничего не ели, я заплачу сама, - скороговоркой проговорила она, останавливая мужчину.
- Договорились, - удовлетворенно проговорил он, сложил кошелек назад и, махнув на прощание рукой, вышел из кафе.
Лена осталась сидеть. Она заказала чашку кофе и пыталась разобраться в полученной информации, в поступке Станислава, в их отношениях.
