Беловежская пуща, декабрь 1991 года. Трое руководителей республик собрались, чтобы поставить точку в истории страны, победившей в величайшей войне, освоившей космос, создавшей мощнейший промышленный потенциал. Парадокс в том, что формально у них не было никаких полномочий распускать Союз. Более того, всего за несколько месяцев до этого на референдуме граждане СССР высказались за сохранение единого государства.
Представьте как семьдесят шесть процентов проголосовавших, это больше ста миллионов человек, сказали «да» обновлённому Советскому Союзу. Народ не хотел распада. Люди понимали, что реформы нужны, что менять систему необходимо, но никто не просил разрушать страну до основания.
Вчера люди жили в одной стране, а сегодня проснулись в разных государствах. Братья, сёстры, родители оказались по разные стороны новых границ. Заводы, построенные как единая цепочка производства, вдруг разорвали пополам. Пенсионеры, отработавшие всю жизнь на благо СССР, остались ни с чем, а их трудовой стаж обнулился вместе со страной.
Трое заговорщиков и один бездействующий президент
Борис Николаевич откровенно признавался, что все трое - и он, и Кравчук, и Шушкевич - боялись ареста. Именно поэтому выбрали Беловежскую пущу. Густой лес давал иллюзию безопасности, что в случае чего можно было попытаться скрыться в зарослях. Они понимали, что совершают государственный переворот, и опасались последствий.
Но никто за ними не пришёл. Никто не попытался их остановить.
А ведь механизм защиты государственности в СССР работал безотказно. Специальные подразделения, спецслужбы, армия - всё это никуда не делось. Достаточно было одного приказа, одного распоряжения президента СССР. Горбачёв мог арестовать заговорщиков, объявить их действия незаконными, обратиться к народу. У него были все полномочия и все инструменты власти.
Михаил Сергеевич не сделал ничего.
Демократия или страх?
Позже Горбачёв объяснял своё бездействие приверженностью демократическим принципам. Мол, если Ельцину суждено было прийти к власти, значит, такова воля народа, и препятствовать этому он не имел права. Красивые слова. Но они не выдерживают столкновения с реальностью.
Во-первых, воля народа была выражена на референдуме и она заключалась в сохранении СССР. Во-вторых, демократия не означает попустительство государственному перевороту. Это два разных понятия.
Михаил Сергеевич панически боялся кровопролития. Он не хотел войти в историю как человек, развязавший гражданскую войну. Это благородный мотив. Но здесь возникает параллель с Николаем Вторым, который тоже избегал жёстких решений, боясь насилия. К чему это привело? К катастрофе, многократно превысившей те жертвы, которых можно было избежать решительными действиями на ранней стадии.
Возможно, Горбачёв хотел красиво уйти. Остаться в истории единственным и неповторимым президентом СССР. Человеком, который не цеплялся за власть, а сам её оставил. Этакий благородный жест. Только вот цена этого жеста - судьбы миллионов людей.
Группа «Альфа»: приказ бездействовать
Михаил Головатый, который в 1991-м командовал легендарной группой «Альфа», спустя годы рассказывал интересные подробности тех дней. Никакого приказа об аресте Ельцина, Кравчука и Шушкевича не поступало. Наоборот спецназ получил распоряжение обеспечить безопасность этих людей.
Элитное подразделение, созданное для защиты государства, охраняет тех, кто это государство разрушает. Абсурд? Безусловно. Но такова была реальность последних месяцев СССР.
Головатый объяснял ситуацию просто. К тому моменту «Альфа» подчинялась одновременно и Горбачёву, и Ельцину. Российская Федерация уже успела переподчинить себе ключевые силовые структуры. Если бы Михаил Сергеевич вдруг спохватился и отдал приказ о штурме, Борис Николаевич мог бы его отменить. Президент СССР оказался генералом без армии, правителем без реальной власти.
А что, если бы Горбачёв действовал на полгода раньше? Что, если бы он увидел угрозу распада и применил все доступные средства для сохранения государства? История не знает сослагательного наклонения, но не размышлять об этом невозможно.
Распад СССР одни восприняли как освобождение, другие как национальную катастрофу. Третьим было всё равно, пока экономический коллапс девяностых не ударил по каждой семье.