Вокзальный гул оглушал.
Галина Петровна крепко вцепилась в ручку дорожной сумки, словно та была единственным якорем в этом чужом, равнодушном пространстве. Запахи креозота и сырости въедались в одежду.
Пенза.
Год. Целый год она жила на автомате, прокручивая в голове короткую, как выстрел, фразу сына: "Мам, я на заработках. На Севере. Связь плохая".
Связь была не просто плохой. Ее почти не было.
Редкие, еле слышные звонки раз в месяц. Глухой, измененный голос Никиты. Сначала она списывала это на помехи. Потом — на усталость. На то, что он "возмужал" и стал немногословен.
Но последние три месяца звонки прекратились совсем.
Галина Петровна звонила сама. Десятки раз в день. Длинные гудки, упиравшиеся в пустоту, или механический голос: «Аппарат абонента выключен».
Ее сердце сжималось от дурных предчувствий. Она перебирала в голове все: болен, ограбили, потерял документы, попал в беду.
Она — стоик по натуре, привыкшая не показывать слабости, — держалась. Она верила сыну.
Но вера дала трещину. А потом рухнула.
И она поехала. Взяла билет на первый попавшийся поезд. Адрес у нее был — тот самый, на который она три года назад выслала почти все свои сбережения. Деньги, что остались после продажи дачи и смерти мужа.
"Спасибо, мам. На первый взнос. Дальше я сам".
Сам.
Таксист, везший ее от вокзала, пытался завести разговор.
— В гости к детям, небось? Погода у нас...
Галина Петровна посмотрела на мелькающие чужие улицы, на серый, моросящий дождь.
— Искать.
Мужчина тут же умолк, бросил на нее быстрый взгляд в зеркало заднего вида и остаток пути они проехали в напряженном молчании.
Вот он, дом. Обычная панельная девятиэтажка на окраине.
Подъезд. Лифт, пахнущий чем-то резким, несвежим. Четвертый этаж.
Она стояла перед квартирой номер 34. Ее сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на лестничной клетке. Она несколько раз вдохнула и выдохнула, пытаясь унять дрожь.
Рука дрогнула, прежде чем нажать на кнопку звонка.
Звук был дребезжащий, нервный.
За дверью послышались шаги. Легкие, быстрые. Не его. Никита ходил тяжело, основательно.
Дверь открыла девушка.
Очень молодая, в ситцевом халате, с растрепанными светлыми волосами. Она смотрела испуганно, прижимая к груди ладонь.
— Вам кого?
Галина Петровна сглотнула.
— Мне... Никиту. Егорова. Он здесь живет?
Девушка кивнула. Неуверенно, словно чего-то опасаясь.
— А вы... кто?
— Я... — слова застряли в горле. — Я его мать.
Глаза девушки расширились. Она побледнела.
— Светочка! — раздался из глубины квартиры резкий, властный женский голос. — Кто там? Закрывай, сквозит!
И в этот самый момент, прорвавшись сквозь щель, до Галины Петровны донесся другой звук.
Тонкий, требовательный младенческий плач.
Ноги стали ватными. Мир сузился до этой приоткрытой двери, испуганной девушки и этого плача.
— Проходите... пожалуйста, — прошептала Света, опуская глаза.
Галина Петровна шагнула в прихожую.
Всё было чужим. Яркий детский коврик-пазл на полу. Розовые женские тапочки. У стены — дорогая, современная коляска-трансформер.
Из кухни вышла женщина лет пятидесяти, вытирая руки о цветастый передник. Она смерила Галину Петровну тяжелым, оценивающим взглядом.
— Вы к Никите? Так его нет.
— Он на работе, мама, — быстро сказала Света, краснея.
— Ясно, — женщина поджала губы. — А вы, значит, и есть та самая... Галина Петровна?
— Да. А вы?..
— Ксения Андреевна. Мать Светы.
Плач в комнате усилился, переходя в надрывный крик.
— Ох, Егорушка проснулся, — Света метнулась в комнату.
Галина Петровна осталась стоять в коридоре, под прицелом взгляда Ксении Андреевны.
— А мы вас и не ждали, — сказала та, без тени улыбки. — Никита сказал, вы не общаетесь почти.
Сказал, не общаетесь.
— Он сказал... он на Севере, — выдавила Галина Петровна.
Ксения Андреевна хмыкнула.
— Какой Север? В Подмосковье он, на стройке. Вахтами мотается. Деньги зарабатывает.
Ложь. Все было ложью.
Год этой лжи.
Из комнаты вышла Света. На руках у нее был тугой сверток.
Маленькое, красное, сморщенное личико.
— Вот... — Света подошла ближе, ее руки дрожали. — Это Егор. Егор Никитич. Внук ваш. Ему три месяца.
Галина Петровна смотрела на ребенка.
Внук.
Острый, неконтролируемый приступ радости пронзил ее насквозь. Она машинально протянула руки к свертку, забыв обо всем.
Ксения Андреевна тут же сделала шаг вперед, мягко отстраняя ее.
— Ой, не надо. Он чужих боится.
Чужих.
Это слово ударило сильнее, чем вся ложь Никиты.
Ее радость захлебнулась чем-то горячим и горьким, подступившим к горлу.
— Светочка, иди покорми, — властно скомандовала Ксения Андреевна. — А вы, Галина Петровна, проходите на кухню. Раз уж приехали.
Она смотрела на Галину Петровна так, будто та была дальней родственницей, приехавшей без приглашения просить одолжения.
"Приезжайте, мама, будьте хозяйкой", — вдруг вспомнила Галина Петровна слова, которые Ксения Андреевна, видимо, цитировала Никите.
Только звал он не ее.
Ее заменили. Ее не просто забыли — ее вычеркнули из этой новой жизни. В этой квартире, купленной на ее деньги, хозяйкой была другая женщина.
А она... она была здесь "чужой".
Кухня была маленькой, но светлой. И абсолютно чужой.
Новый глянцевый гарнитур, не тот, что она мысленно подбирала. Другой стол. На подоконнике — не ее любимые фиалки, а какая-то агрессивная, ползучая зелень.
Индукционная плита, огромный холодильник, блестящий хромированный смеситель.
Галина Петровна села на краешек табуретки, предложенной хозяйским жестом. Сумку она так и не выпустила из рук.
— Вы уж извините, Галина Петровна, — начала Ксения Андреевна, ставя на плиту современный электрический чайник. — Мы тут по-простому. Света на хозяйстве, я помогаю.
— Почему он врал? — голос у Галины Петровны был глухой, она сама себя не узнавала.
Ксения Андреевна пожала плечами.
— А что он должен был сказать? "Мама, я тут встретил девушку, она забеременела, мы расписались по-быстрому"? Вы бы примчались, начали... ну...
Она не договорила, но Галина Петровна поняла. Начала бы руководить.
— Он сказал — "на Севере". Год.
— Ну, вахта — это почти как Север, — уклончиво ответила Ксения Андреевна. — Мужчинам не до сантиментов. Он семью кормит. Егор родился, знаете, сколько всего надо?
Она говорила это с такой будничной уверенностью, что ложь Никиты превращалась в досадную, но простительную мелочь. А приезд матери — в глупую истерику.
— А квартира? — тихо спросила Галина Петровна.
— Что квартира?
— Он сказал... он один. Что копит на ремонт.
Тут Ксения Андреевна посмотрела на нее почти с жалостью.
— Вы помогли с первым взносом, спасибо. Это да. Только тут голые стены были. Мы со Светой... ну, и мои родители, вложились. Ремонт, мебель, техника. Все новое.
Она обвела рукой кухню. «Все мое».
— Этот смеситель один как крыло самолета стоит. Мы Светочке все лучшее брали. Степан Васильевич, отец наш, лично рабочих контролировал.
Галина Петровна смотрела на свои руки, сжимавшие ручку сумки. Ее деньги. Ее единственный сын. Ее внук.
Все было не ее.
В кухню заглянула Света, уже без ребенка.
— Мам, он уснул.
— Вот и славно, — Ксения Андреевна смягчилась, глядя на дочь. — Света у меня молодец. Хоть и молодая, а мать — образцовая.
Галина Петровна подняла глаза на невестку. Та выглядела измученной, с темными кругами под глазами.
— Ты... вы давно с Никитой? — спросила Галина Петровна.
— Почти два года, — Света снова покраснела. — Мы... мы не хотели, чтобы вы волновались. Никита сказал, вы очень строгая.
Строгая.
— Я просто хотела знать, что он жив. Последние три месяца...
— Ой, да что вы, — отмахнулась Ксения Андреевна. — Работал он. У него телефон сломался, потом эту вахту закрыли, он на другую переводился. Суматоха.
Она врала. Врала легко, на ходу, защищая новую семью. Защищая от нее.
— Я приехала... Я думала, может, в беду попал.
— Беда у вас одна, Галина Петровна, — вдруг посерьезнела Ксения Андреевна. — Надумываете много. Жить надо проще. Вот как мы.
Она была «Прагматиком». Человеком, для которого чувства — это помеха. А она, Галина, со своей тревогой — иррациональная проблема.
— Когда Никита приедет?
— Послезавтра утром.
— Я подожду, — твердо сказала Галина Петровна.
Ксения Андреевна и Света переглянулись.
— Понимаете... — Ксения Андреевна вздохнула, словно решая неприятную задачу. — У нас с местом... туго.
Она сделала паузу, давая Галине Петровне самой осознать всю нелепость ее положения.
— В спальне Света с Егорушкой. А я в гостиной на диване сплю, чтобы им не мешать. А Степан Васильевич... отец... он у себя на даче, ему там спокойнее. Квартира-то двухкомнатная.
Комната, которую Галина Петровна мысленно называла "своей", теперь была "спальней Светы с Егорушкой".
— У нас нет гостевой комнаты, — констатировала Ксения Андреевна.
Это был не вопрос. Это был приговор.
— Мама! — воскликнула Света. — Как же... Галина Петровна...
— А что "мама"? — резко оборвала ее Ксения. — Ребенку нужен покой. Мы тут только-только режим наладили. А чужие люди — это стресс для младенца.
Галина Петровна встала. Ноги все еще были ватными, но теперь по другой причине.
Она посмотрела на эту женщину, которая так быстро и эффективно заняла ее место. Место матери. Место бабушки.
— Тут недалеко есть гостиница. «Волна». Вполне прилично, — деловито подсказала Ксения Андреевна. — Никита приедет, мы ему позвоним, он к вам подойдет.
Она уже все решила.
— Галина Петровна, простите... — Света смотрела виновато.
— Не суетись, Света, — одернула ее мать. — Галина Петровна — женщина разумная. Всё понимает.
Да. Она была "разумной". Она была "стоиком". Она не должна была плакать. Не должна была кричать, что ее обокрали.
Она кивнула.
— Я... пойду.
Она развернулась и пошла в прихожую.
— Вы хоть адрес гостиницы запишите! — крикнула ей вслед Ксения АндР C.
Галина Петровна не обернулась. Она нажала кнопку лифта, вошла в кабину и, только когда двери закрылись, прислонилась спиной к холодной стене.
Она стала бабушкой.
Ей об этом сообщили между делом, на пороге квартиры, купленной на ее деньги, и тут же выставили вон, чтобы не нарушала "режим".
Ее сын построил новую семью. И в этой семье для нее не нашлось даже раскладушки в коридоре.
Гостиница «Волна» оказалась старым, еще советским зданием, втиснутым между аптекой и продуктовым магазином.
Номер на втором этаже встретил ее запахом.
Это был не запах дома. Не запах еды или чистого белья. Это был мертвый, химический запах хлорки и старого, слежавшегося ковролина.
Она села на кровать с промятым матрасом. Дорожная сумка так и осталась у ее ног.
Пустота. Не та, к которой она привыкла дома. А звенящая, вакуумная пустота чужого города.
"Чужих".
"У нас нет гостевой комнаты".
Галина Петровна была стоиком. Она не плакала, когда хоронила мужа. Она не плакала, когда провожала Никиту в армию. Она стискивала зубы и делала то, что должна.
Сейчас она тоже не плакала. Она просто сидела и смотрела в стену, покрытую выцветшими обоями в ромбик.
Она просидела так, кажется, час. Или два.
Потом встала, достала зубную щетку. Умылась ледяной водой из-под крана.
Ей нужно было дождаться "послезавтра".
Этот день — следующий — был самым длинным в ее жизни.
Она вышла из гостиницы утром. Она не могла оставаться в этой комнате, пахнущей обеззараженным одиночеством.
Она бродила по Пензе.
Она зашла в кафе, заказала какой-то салат, но не смогла съесть. Желудок свело спазмом.
Она смотрела на чужие лица, на мам с колясками. Она видела, как другие женщины, ее ровесницы, нянчили внуков на детских площадках.
Ее внука звали Егор.
Она ни разу не подошла к тому дому. Она не собиралась навязываться. Она не собиралась унижаться перед Ксенией Андреевной.
Она ждала звонка от сына.
Телефон молчал.
Она вернулась в гостиницу, когда стемнело. Купила в магазине кефир и булку.
Она ждала.
Утро "послезавтра" началось с того, что она села на стул у окна и стала смотреть на вход в гостиницу.
Он появился в десять.
Галина Петровна увидела его из окна. Он шел, сутулясь, в рабочей куртке. Выглядел измотанным. Он был не тот герой-северянин, которого она себе рисовала.
Она не пошла вниз. Она ждала стука в дверь.
Стук был тихий, неуверенный.
Она открыла.
Никита стоял на пороге. Он не смотрел ей в глаза.
— Мам... Привет.
Он шагнул в номер, и запах хлорки смешался с запахом пота, дороги и чего-то незнакомого.
— А ты... что ж не позвонила, что приедешь?
Первая фраза. И сразу — упрек.
— Я звонила, — ровно ответила Галина Петровна. — Три месяца. Ты был "вне зоны".
— А... — он замялся, снял шапку, теребя ее в руках. — Ну... да. Там... со связью было плохо. Очень.
Он врал. Врал, глядя в угол.
— У меня внук, Никита?
Он вздрогнул.
— Да... Егор. Мам, я все объяснить хотел. Так получилось... Я не знал, как сказать.
— Год. Ты не знал, как сказать, целый год?
— Мам, ну ты не начинай, — он поморщился.
— Что "не начинай"?
— Вот это вот все... — он махнул рукой. — Я работаю! Пашу как проклятый. На стройке. Света, Егор... Ксения Андреевна нам так помогает, ты не представляешь!
— А я?
Никита поднял на нее глаза. В них была усталость и раздражение.
— А что ты? Ты далеко. А они — здесь. Если бы не Ксения Андреевна, мы бы вообще не справились!
— Я — "чужая", Никита?
Он отвел взгляд.
— Мам, ну пойми... Ксения Андреевна... она... ну, она своя здесь. Она с Егоркой с утра до ночи. А ты...
— Что я?
— Ты приехала, — он наконец выпалил то, что ему, видимо, вложили в голову. — И сразу... начнется.
— Что "начнется"?
— Ну... ты же у нас... строгая. — Он сказал это слово. «Строгая». — Любишь, чтобы все по-твоему. Ты бы начала Егорку 'по-своему' купать! А Ксения Андреевна врачей слушает! Учить начнешь. А Ксения Андреевна — она проще. Мам, так... так всем удобнее.
Вот оно.
Последняя капля.
Не ложь про Север. Не тайная женитьба. Не рождение внука, о котором ей не сообщили.
А вот это — "так всем удобнее".
Ее материнская тревога, ее любовь, ее деньги, которые она откладывала, во всем себе отказывая, — все это было "неудобно".
Ее просто вынесли за скобки. Рационализировали. Оптимизировали.
Галина Петровна посмотрела на него. На своего сына.
И не увидела его.
Перед ней стоял уставший, чужой мужчина, говорящий словами Ксении Андреевны.
— Мне не дали его подержать, — тихо сказала она.
— Мам, ну Света боится... Он же маленький, — он снова начал оправдываться.
— Я все поняла, Никита.
Она взяла свою сумку, стоявшую у кровати.
— Ты куда? — испугался он.
— Домой.
— Как домой? Ты же... ты же только...
— А что мне здесь делать? — она посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно. Без слез. Без упрека. — Места для меня нет. Ты сам сказал — так удобнее.
Она надела куртку.
— Мам, подожди! Ну что ты как маленькая? Обиделась? Ну, погостила бы...
— Где? — спросила она. — В этой комнате?
Он замолчал.
— Езжай домой, Никита. К своей семье. — Она выделила это слово. — Тебя, наверное, ждут.
Она открыла дверь.
Он смотрел на нее растерянно. Он-то думал, что она будет плакать. Умолять. Устраивать сцену.
А она просто уходила.
— Мама!
Она вышла в коридор, пахнущий хлоркой, и пошла к лестнице, не оборачиваясь.
Он догнал ее уже в вестибюле. Схватил за локоть.
— Мам, ну постой! Куда ты? Давай поговорим!
— Мы поговорили, Никита.
— Да не поговорили мы! — он злился. Злился, что она нарушила сценарий. — Ты приехала, сцену устроила и теперь уезжаешь!
— Я? — она посмотрела на его руку, державшую ее.
Он отдернул руку.
— Ты все не так поняла! Я хотел сказать, но... потом.
— Когда "потом"? Когда бы Егору исполнилось восемнадцать?
— Мам, прекрати!
Она посмотрела на сонную администраторшу, которая с интересом за ними наблюдала.
— Никита, я уезжаю.
— И что? Все? Ты меня вычеркиваешь?
Галина Петровна посмотрела на него в последний раз.
— Это ты меня вычеркнул. Из квартиры, за которую я заплатила. Из жизни внука, которого мне не дали подержать. Ты сделал свой выбор. Он — "прагматичный".
Она впервые употребила это слово, и оно прозвучало как приговор.
— Я не понимаю... — он действительно не понимал.
— Я тоже не понимала. А теперь поняла. Я думала, я еду спасать сына. А оказалось, что спасать надо было себя. От тебя.
Она повернулась и толкнула тяжелую стеклянную дверь.
Вышла на улицу. Воздух, даже в чужом городе, показался свежим после запаха хлорки.
Она пошла в сторону вокзала.
Телефон в кармане завибрировал.
Она достала его. «Сын».
Она смотрела на экран несколько секунд.
Потом сбросила вызов.
Телефон зазвонил снова. Настойчиво.
Галина Петровна остановилась. Она посмотрела на экран.
И выключила телефон.
Она положила его в сумку, в самый дальний карман. Туда, где лежал никому не нужный вязаный свитер и погремушка.
В кассе вокзала была очередь. Она спокойно отстояла ее.
— Мне один билет до Москвы. На ближайший.
— Через сорок минут, плацкарт, боковое у туалета, — равнодушно бросила кассирша.
— Беру.
Она сидела в зале ожидания. Вокруг суетились люди, объявляли поезда.
Галина Петровна сидела неподвижно. "Стоик".
Но это был уже другой стоицизм. Это была не выдержка терпящей жертвы. Это было спокойствие человека, принявшего решение.
Она доедет до Москвы. Пересядет на свой.
Она вернется домой.
Она выйдет на свою старую работу, с которой уволилась, "чтобы быть готовой помогать Никите с ремонтом".
Телефон в сумке был выключен.
Она не знала, позвонит ли он еще. Она не знала, увидит ли она когда-нибудь Егора.
Она знала только одно.
Ее жизнь больше не будет подчинена ожиданию звонка с "Севера".
Это была не свобода.
Это была констатация факта. У нее был сын. Теперь у нее его нет. У нее появился внук. Но у внука уже была бабушка.
А у нее, Галины Петровны, была только она сама.
И этого, как оказалось, было не так уж и мало, чтобы купить билет домой.
Эпилог. Восемь месяцев спустя.
Галина Петровна вернулась на свою работу в архив. Бумажная пыль, стеллажи до потолка, тихие коллеги — все это успокаивало.
Она больше не ждала.
Она сделала в своей квартире то, что давно хотела — переклеила обои в коридоре.
Она больше не откладывала деньги "на всякий случай". Она купила себе хорошее пальто и съездила в санаторий.
Телефон она включила через неделю после возвращения из Пензы.
Никита больше не звонил. Ни разу.
Она смирилась с этим. Ее стоицизм обрел новую форму: она приняла реальность, в которой ее сын — отрезанный ломоть.
Вечером во вторник она поливала свои новые, разросшиеся фиалки.
Телефон, лежавший на столе, завибрировал.
Номер был незнакомый. Неопределившийся.
Она не хотела отвечать. Но что-то заставило ее поднять трубку.
— Да.
— Галина... Петровна?
Голос был тихий, срывающийся. Испуганный шепот.
— Да. Кто это?
— Это... это Света.
Галина Петровна замерла с лейкой в руке.
— Я слушаю, — сказала она ровно. Границы, которые она выстроила, были высокими.
— Я... я не знаю, кому еще... Галина Петровна, я...
В трубке послышался всхлип. Испуганный, загнанный.
— Что у вас случилось, Света?
— Никита... он же перестал деньги присылать. Два месяца назад. — Сбивчиво зашептала Света. — Я думала, задержка на вахте... А мама... Ксения Андреевна... говорила, что он ей на карту шлет, а она «копит» нам на отдельный счет. Врала!
Галина Петровна молчала.
— Две недели назад письмо из банка пришло... Просрочка по ипотеке. Огромный долг... Я к ней... А она...
— А Никита? — спросила Галина Петровна, и ее голос не дрогнул.
— Он приехал! Неделю назад! Я ему это письмо... Он на маму... Они так ругались! — Света всхлипнула.
— Он сказал, что она воровка. А она ему... она ему засмеялась в лицо! Спросила: "А ты кто такой? Ты два месяца не работаешь, альфонс!"
— Он не работает?
— Он уволился... еще два месяца назад! — выкрикнула Света. — Он ей врал, я ей врал... все врали!
— Что было дальше, Света?
— Он... он ее толкнул, кажется... И ушел. И он ушел. Сказал, что мы его достали. Все. И он... он пропал.
У Галины Петровны похолодела рука.
— Как пропал?
— Телефон выключен. Его нет нигде! Уже неделя! Я... я в полицию ходила... А мама... Ксения Андреевна... она не дает заявление написать! Говорит, что я дура, что он вернется...
— Света, а ваша мать?
— Она... — шепот Светы стал едва слышным. — Она... она странная. Она сегодня смотрела на меня и сказала...
— Что?
— "Хватит реветь. Пусть теперь к своей мамочке бежит. Увидим, кому он нужен, бездельник".
Света уже не сдерживалась, она рыдала в трубку.
— Галина Петровна... мне страшно... Я тут одна. С Егором. И с ней. Она... она смотрит на меня. И молчит. Она Егора забирает и уходит в комнату... Я... я боюсь ее! Пожалуйста...
В трубке что-то щелкнуло.
— Света?
— Она идет... — прошептала девушка.
Короткие гудки.
Галина Петровна медленно опустила трубку.
Она стояла посреди своей тихой, отремонтированной квартиры.
Ее сын, предавший ее, снова пропал.
Но на этот раз — по-настоящему. И он пропал не на "Севере". Он пропал в руках "прагматичной" женщины, которую сам же и выбрал.
Она посмотрела на свой чемодан, стоявший в шкафу.
Ее "стоицизм" трещал по швам, но не от горя.
А от чего-то другого. Холодного. И очень ясного.
Читать продолжение тут
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.