Огонь костра, языками пламени, вздымавшимися к ночному небу, озарял грандиозные камни древнего святилища, будто расставленные рукой исполина. Под сенью дольменов, под гигантским куполом, усыпанным мириадами звезд и пересеченным серебристой лентой Млечного Пути, собралось племя.
Пламя жертвенника должно было поглотить жизнь юноши, лежащего на плоском алтарном камне, прежде чем жрец провидит грядущее народа. Сын вождя, связанный кожаными ремнями, был готов к последнему вздоху. Рядом, недвижим и суров, сидел верховный жрец в оленьих шкурах. Лишь ему был ведом язык светил, и лишь ему предстояло прочесть судьбу в их хороводе. Взгляд его, тяжкий и пристальный, не отрывался от лица жертвы. Цена пророчества была велика — потому и жертва должна была стать высшей мерой отчаяния и надежды. Жрец сжал рукоять каменного ножа и занес клинок над обнаженной грудью юноши, дабы рассечь плоть и вырвать пылающее сердце.
И вдруг из толпы раздался властный голос, разрезавший торжественную тишину:
— Останови нож!
К свету костра шагнул мужчина лет тридцати, статный и прекрасный лицом. В руках его был черепаховый панцирь с натянутыми струнами — лира. Он взошел на каменный выступ вблизи пылающего костра и воззвал к народу:
— Люди, слушайте! Я укажу вам путь! — Он обвел взглядом замершую толпу. — Я ведаю волю Неба.
— Кто ты? — пронеслось в толпе.
— Я рожден по воле Неба, жил в его чертогах и ведал язык его. Я обитал в садах небесных… Взглянул я вниз и узрел — земля иссохла, и нет в ней влаги для жизни. Я воззвал: да низойдет с небес вода, и да наречется она дождем! И хлынул ливень, омыв прах с чела земли. Мне стоило лишь помыслить — и являлось сущее. Я нарекал имена всему живому: зверю и птице, древу и былинке, камню и звезде. И даровало мне Небо подругу, дабы, глядя в ее очи, я видел в них свое отражение, дышащее любовью. Она была мне помощницей и желала, дабы я познал тайну Небесного Сада — тайну Струн, под аккорды коих я слагал свои песни, нарекая миры. И я познал ее. Добро — это песнь Струн, а зло — их раздирающий диссонанс. Но едва тайна была мне открыта, Небо отвратило лик свой, и я был низвергнут на землю. Я забыл язык светил и более не слышал гласа Небес в перезвоне Струн. Но вчера, истязуемый болью за вас, я воззвал к Нему с мольбой. И Небо ответило мне.
Мужчина воздел лиру.
— В звуке этих струн — глас Неба! Внемлите ему! — И он тронул первую струну.
В ночной тишине родился одинокий, чистый звук. Он отозвался в сердцах людей у костра сокровенным знанием высшей правды. Внутреннему взору их предстало древо, объятое пламенем, но не сгорающее. Оно склонялось под ветром, простирая ветви. Чудо это увидели не все! Но те, кто узрел его, почувствовали себя судиями, подобными мудрому вождю. Так звучала струна ЗАКОН.
Когда первый звук угас, палец кормчего коснулся второй струны. Звук ее был иным. И люди, чьи сердца откликнулись на него, увидели, как ладонь укрывает тлеющий уголек, дабы сберечь его трепещущий огонь. Они ощутили себя хранителями земли. Звучала струна ЕДИНСТВО.
Затем пальцы его заиграли, и струны сплелись в мелодию. Прозвучали все двенадцать струн: ЗАКОН, ЕДИНСТВО, ВДОХНОВЕНИЕ, ПУТЬ, ДОСТОИНСТВО, ЖИЗНЬ, ПОТОК, СИЛА, ПЛАМЯ, ВЛАСТЬ, ПОРЫВ, ТЕНЬ. Сердца людей наполнились верой: с ними говорит Само Небо, они слышат Его глас! Когда кормчий опустил лиру и последний звук растворился в ночи, он промолвил:
— Вы слышали Волю Неба! Я — кормчий ладьи, что плывет в бурных водах времени! Я укажу путь. Следуйте за мной. Я поведу вас к новым землям, всех вместе, и вы станете великим народом, если пойдете за мной, пойдете единые.
Воцарилась тишина. Ее прервал глава рода — длиннобородый воин, сжимающий тяжелое копье.
— Мы — сильный народ, — прогремел он. — Наши топоры остры, жены плодовиты. Земли наши безбрежны, и мы будем заселять их, а коли надо — и завоевывать. Сила наша — в наших руках, кормчий. Ты не можешь доказать, что в твоей лире — воля Неба.
Кормчий ответил:
— Воины, у вас лишь один шанс остаться единым племенем — пойти за мной. Иначе вы рассеетесь по земле, словно стадо без пастуха. Заговорите на разных наречиях и перестанете понимать друг друга, став разными родами. Затем возьметесь за оружие, род против рода, и каждый против всех, и продлится это тысячи лет.
— Так ты хочешь стать нашим вождем? — спросил глава рода.
— Нет. Вождь — ты. Я — лишь кормчий!
— Что скажешь, мудрый? — обратился длиннобородый к жрецу у костра.
Тот медленно, с трудом поднялся и изрек:
— Сей человек должен умереть.
Кормчий вздрогнул. Он ждал этого приговора, но слова: «Он должен умереть», – прозвучали как удар грома.
— Он — из нашего племени. Мы знали отца и мать его, он рос на наших глазах. Как можем мы внимать ему? Что бы он ни говорил в оправдание свое — он должен умереть. Нельзя слышать волю Неба в струнах, ее можно лишь видеть в движении звезд.
Жрец замолчал, и никто не дерзнул прервать его молчание. Лишь потрескивали в огне поленья, отдавая себя священному пламени. Наконец, он продолжил:
— Тридцать лет он молчал, жил среди нас как простой охотник. Теперь заговорил так, что мы его и не узнали, но лучше бы вечно хранил молчание. Он желает, чтобы мы, внимая струнам его лиры, заглянули в себя и узрели то, что сокрыло от нас Небо! А он жаждет это открыть! Что вы видели, слушая его лиру? Каждый — свое! Что пленило вас в этих звуках? Каждого — своя струна! Где же тут воля Неба? Он — чародей, что заставляет нас мыслить, как ему угодно, одурманенных его музыкой.
Жрец вырвал лиру из рук кормчего и швырнул ее в огонь. Все смотрели на него, и каждое его слово было для них непреложной истиной. Впервые за много лет он говорил так много, и все понимали — неспроста. Ныне жрец должен был изречь пророчество, что определит судьбу рода.
— Нет, кормчий, мы отрекаемся от струн твоей лиры. Мы будем жить, поклоняясь нашим богам и кормя наших духов. Подайте мне копье…
Вождь приблизился и вручил старику тяжелое копье. Тот сжал древко дрожащей, но уверенной рукой, молча подошел к кормчему, занес оружие, выдержал паузу, окинул взглядом толпу — никто не произнес ни звука — и вонзил копье прямо в сердце пророка. Кормчий рухнул на землю.
— Если я убил его, — возвестил жрец, — значит, он не был посланником Неба. Вот вам мое доказательство! — Он, обагренный кровью жертвы, вырвал копье из груди пророка и потряс им.
Никто не изрек ни слова. Вождь, безмолвный, отошел в тень, к старейшинам. У костра остались двое: жрец и жертва. Над ними простиралось бескрайнее звездное небо, пересеченное мостом Млечного Пути.
Жрец поднял руку и изрек:
— А теперь — в путь! Нельзя нам оставаться здесь — оскудела дичь в этих лесах. Пусть каждый из двенадцати родов идет своей дорогой. В путь, воины…
Произнеся это, жрец словно надломился. Его плечи, прежде гордо расправленные, несмотря на груз лет, поникли, руки задрожали, а по лицу потекли слезы. Он перерезал ремни, сковывавшие юношу, налил из кувшина белесой жидкости, медленно испил ее и лег на землю. Никто не подошел к нему — все решили, что он беседует с духами.
Люди молча разошлись, оставив костер догорать в кромешной тьме осенней ночи.
То, что говорил кормчий предкам народов, вышедших из Южной Сибири, в разные времена и разным племенам повторяли многие. Но слова их уносила река времени, не оставляя следа. Так длилось до тех пор, пока речи нового пророка не были запечатлены. Но записанное — не есть сказанное. Судьбу слова, высеченного на скрижали или напечатанного на бумаге, не дано ведать никому. Записанное слово живет собственной жизнью, обретая в новых поколениях новые смыслы, рождая новые чувства и думы. В этом — его сила и его слабость. Ибо слово небесных струн передает лишь голос человека — и лишь от сердца к сердцу! Умер кормчий, и умерло с ним звучание небесных струн в его лире. Но умерло — не навсегда! Струны звучат в каждой душе их только надо услышать!
Юноша, спасенный кормчим, выжил в водовороте тех давних времен. Его потомки дали начало множеству племен и народов. Они рассеялись от берегов Енисея по Саянам и Алтаю, достигли Пиренеев и Индостана, от северных морей до Средиземноморья и Китая. Они давно забыли свою древнюю прародину, забыли общий язык — язык неведомого пророка. Народы эти: славяне и балты, германцы и кельты, римляне и эллины, армяне и албанцы, иранцы и индоарии, и канувшие в Лету анатолийцы и тохарцы — все они вышли из мест, где прозвучали небесные струны, воплотившиеся в лире кормчего. Их прародина-мать дала им жизнь, чтобы разбросать по лику земли.
То было первое явление Кормчего. Он всегда являлся в нужный час и в нужном месте, чтобы указать людям путь. Он являлся и исчезал. Память о нем сокрыта на Небе, в записях Книги Жизни, что вложена в Хранимую Скрижаль Творца.
03.06.25 А. Кашанский