Порой, когда я читаю некоторые воспоминания бакинцев, то кажется, будто некоторые фрагменты писал я сам (или кто-то взял сюжеты из моих старых статей,) настолько все похоже даже по стилистике.
С другой стороны, я понимаю, что бакинская жизнь была столь уникальной и в то же время похожей для большинства жителей города, что многое: язык, манера выражаться, запомнившиеся бытовые моменты — через годы превращаются в практически идентичные воспоминания. Даже если это люди разных поколений.
Автор рассказа ниже — Владимир Писахов, корреспондент белгородской газеты, бакинец с Разина, который в 2021 году разместил свои воспоминания о Баку в своем издании.
Примечание для разинских (если кто забыл): улица Розы Люксембург, где жил автор, проходила мимо школы №107 (бани), детского сада, домов Большого двора (сейчас он называется "Прокурорским"), школы №169 и библиотеки "8 марта".
Когда двор гудел, как улей
О бакинском детстве, где солнце светило всем поровну
Вечера в старом дворе
Старые бакинские дворики по вечерам оживают, словно сцена, где у каждого своя роль. Особенно летом, когда дневная жара наконец сдаёт позиции и зной сползает до терпимых двадцати пяти градусов. Тогда все — дети, взрослые, старики — выходят из душных квартир на воздух, дышать, говорить, смеяться. Вечерние дворы в Баку — это маленькие республики, где никто не чужой. Даже если ты из соседнего квартала, тебя примут как родного: с чаем, улыбкой и неизменным «заходи, дорогой».
— Пя-я-рвии-из! — протяжно зовёт с балкона первого этажа тётя Фируза. — Кямаля, не видела Пярвиза? Пя-я-рвии-из! Ай, оглан!
— Ната-а-ша! — вторит ей Татьяна Сергеевна со скамейки у подъезда. — Зема, если увидишь Наташу, скажи, чтоб домой бежала!
Таков был звук детства — хор родительских голосов, разносящихся над вечерним двором. Мамы редко поднимались искать пропавших отпрысков лично: кричали с балкона, просили соседских ребят передать, и только если малыш не отзывался слишком долго — шли на поиски. А мы, в свою очередь, замирали на крышах гаражей или за кустами, притворяясь, что не слышим. Ведь никто не хотел нарваться на ремень за порванные кеды. Всё важное происходило именно сейчас — игра, догонялки, сладкая черешня, крик радости от удачного броска мячом.
А вот и моя мама, Ольга Васильевна, появляется в конце двора. Один строгий взгляд — и всё ясно без слов: друзья, прощайте, кажется, до послезавтра...
Фабричные будни и семейная история
Наш дом стоял на улице Розы Люксембург, в поселке Степана Разина — под номером двадцать. Там я прожил с родителями и двумя сёстрами пятнадцать лет, с 1975-го по 1990-й. Двор наш был особенный — самый живой и дружный во всём районе. Женщины делились новостями на лавках, мужчины стучали костяшками домино и обсуждали очередной матч «Нефтчи», старики отдыхали под крышей беседки, которую сами и построили. А дети — неизменная стихия — бродили, шалили, гремели велосипедами и мячами.
Мама работала на Бакинской швейной фабрике № 2 швеёй-мотористкой. Я часто бывал там ребёнком — среди гулких машин, катушек ниток и запаха нового сукна. Женщины встречали меня тепло: пожилая армянка тётя Марго, мамины подруги — азербайджанка тётя Эмма и русская тётя Женя. Они всегда угощали пахлавой, расспрашивали о школе, о мечтах. Их говор был пёстрым, как сам Баку: то русский, то азербайджанский, то армянский — и всё это с улыбками, смехом и шутками.
— На каждом предприятии тогда была касса взаимопомощи, — вспоминает мама. — Скидывались понемногу, тянули жребий, и каждый по очереди получал помощь. Благодаря этому купили стиральную машину. Без всяких кредитов!
Именно на фабрике судьба свела моих родителей. Отец, слесарь-наладчик 6-го разряда с зеркально-фурнитурного завода, зашёл туда чинить оборудование — и встретил маму. 11 сентября 1974 года они поженились.
— Спортсменка, комсомолка и красавица, — говорит папа до сих пор, с улыбкой цитируя героя старого фильма. — Вот и живём. Всё было: и радость, и нужда. Но хватало на всё, если умел считать и работать.
Пианино, телевизор и сервант
В начале 1980-х в нашем доме появилось пианино «Сюита». Белла, старшая сестра, поступила в музыкальную школу, и отец купил инструмент в кредит. Шпон, лак, две педали — и запах нового дерева в комнате. Первые месяцы никто не мог устоять: дедушка выстукивал «Чижика-Пыжика», мама пробовала «Подмосковные вечера», я просто наслаждался звуком.
— Ты знаешь, сколько оно стоило? — ворчал отец. — Семьсот восемьдесят рублей! Два года платил. У мамы с подработками — сто тридцать, у меня чуть больше. Иногда занимали у соседки Галины Ивановны двадцатку до получки. А вы тут клавиши мучаете!
Чуть позже в доме поселился цветной телевизор «Рекорд-714». Отец с гордостью рассказывал, что это ламповый, полупроводниковый, и стоил он шестьсот рублей. Работал он долго — даже после переезда в Россию показывал чётко.
Но самым почётным предметом считался сервант — блестящий, купленный в конце 1980-х. Когда его привезли, родители долго сидели напротив, будто любовались произведением искусства. На стеклянных полках постепенно разместились чешские бокалы, чайные сервизы и хрустальные вазочки. Часть из них доставалась только по большим праздникам — когда собирались гости и заваривался терпкий бакинский чай.
Свадьбы и ковры
В Баку тепло не только от солнца — от сердец людей. Здесь радость и горе делили сообща. Если в доме рождался ребёнок — праздновали всем двором, если уходил кто-то — прощались всем кварталом. Никто не спрашивал, кто ты по национальности: русский, азербайджанец, лезгин или армянин. Главное — человек, сосед, друг.
— Ольга, ты помнишь, как во дворе свадьбы играли? — вспоминает отец, напевая: «А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…»
Гремели зурны, балабаны, сазы и кеманчи, а народ водил хороводы прямо под окнами. Молодых поздравляли не только соседи по дому, но и из соседних подъездов, даже дядя Шахбаз с двадцать четвёртого приходил.
— Что дарили? — спрашиваю я.
— Ковры, конечно, — отвечает мама. — Азербайджанские ковры всегда были особенной гордостью. В каждой бакинской квартире висели на стенах две-три штуки. Это была и мода, и традиция. Наши два ковра до сих пор хранятся в России.
Палками не брали
Бакинские рынки я любил с детства. Там можно было есть фрукты прямо с прилавков: арбузы, персики, яблоки, черешню — попробуй, дорогой! Продавцы были бойкие, весёлые, спорили о ценах, шутили, угощали. После базара мы шли по Торговой улице, заходили в знаменитый гастроном Моисея Шахновича — героя Советского Союза. А летом вся семья отправлялась к Каспию: Бузовна, Приморский, Загульба — названия этих пляжей до сих пор пахнут солнцем и морем. Единственным, кому удавалось вывести меня из морской воды, когда у мамы иссякало терпение, был папа. Наша тогдашняя реальность представлялась нам исключительно в радужных тонах.
— Очереди, вот что раздражало, — вспоминает "плохое" отец. — Вечно стояли за колбасой, по полчаса. Возьмёшь 200 граммов «Докторской» — счастье. Тогда ведь палками не брали — всё по граммам, аккуратно нарезанное.
Потом пришла перестройка. Полки в магазинах опустели, появились талоны, а в воздухе запахло тревогой. Начались распри, и многие русскоязычные семьи приняли тяжёлое решение — уехать.
— Мы и подумать не могли, что когда-то оставим этот город, — тихо говорит мама. — Уезжали — плакали. Приехали в Россию — опять плакали. Писали в Баку письма — плакали.
И всё же, где бы мы ни жили, запах бакинских вечеров и звон детских голосов остался с нами навсегда.
Мамина долма – это по-прежнему эталон вкуса. Секрет её приготовления кроется в особом рецепте, вобравшем в себя кулинарные традиции тёти Фирузы из квартиры №1, Галины Ивановны из квартиры №7 и бабушки, мамы отца.
Воспоминания о Баку для неё живут в нежных виноградных листьях долмы, для отца – в памятной чашке, приобретенной 41 год назад, и преданности бакинскому «Нефтчи» с легендарным Анатолием Банишевским.
А для меня Баку – это телефонный номер нашей старой двухкомнатной квартиры на улице Розы Люксембург, который я до сих пор помню наизусть. Пусть свет всегда горит – мы родом из Баку.
Дополнено
В комментариях зашел разговор о пути с улицы Мира к бане (улице Розы Люксембург), а тут как раз попалось соответствующее видео, правда из 2015 года: