— Через два часа поезд, будь добра, встреть их. И не забудь ключи от своей квартиры, пусть у них будут, мало ли что.
Голос матери в телефонной трубке звучал бодро и безапелляционно, будто она сообщала о покупке хлеба, а не о вторжении в чужую жизнь. Аня замерла посреди кухни, сжимая в руке мокрую губку. Вода стекала по пальцам и капала на свежевымытый пол.
— Мам, каких «их»? — медленно спросила она, хотя ледяное предчувствие уже скрутило желудок.
— Анечка, ну ты что? Я же говорила тебе на прошлой неделе! Тетя Люба с дочкой и внуком приезжают. Из Сызрани. У них там дела, обследования всякие, сама понимаешь.
Аня не понимала. Она вообще не помнила никакой тети Любы. То есть, имя было смутно знакомо, как название давно прочитанной книги, но лица, голоса, какой-либо связи с этим именем в ее памяти не было.
— Я не помню, чтобы ты говорила. И у меня работа, я не могу их встретить.
— Ну отпросишься! — беззаботно отмахнулась мать. — Что за работа такая, что родным людям помочь нельзя? Они же не на улицу приехали. Галя, дочка ее, тебе троюродная сестра, между прочим.
Троюродная сестра. Словосочетание прозвучало так же чуждо, как «квантовая хромодинамика». Аня прикрыла глаза, пытаясь удержать подступающее раздражение. Ее однокомнатная квартира, ее крепость, ее выстраданное личное пространство, за которое она выплачивала ипотеку, работая на двух работах, сейчас казалась осажденной.
— Мам, у меня негде разместить троих человек. У меня одна комната и диван.
— Ой, да ладно! — в голосе Ирины Викторовны появились обиженные нотки. — Не на перинах же спать приехали. На полу постелешь, не развалятся. Они люди простые. Галочка такая девочка хорошая, скромная. А внук, Мишенька, тихий, спокойный мальчик, ему семь лет.
Аня представила себе эту «простоту» и «тишину» в своей студии площадью тридцать пять квадратных метров.
— Почему они не могут остановиться у тебя? У тебя же две комнаты.
— У меня ремонт! — тут же нашлась мать. — Пыль, грязь, рабочие ходят. Куда я их? А у тебя чистенько, уютненько. Они на недельку, максимум на две. Пока все дела свои не уладят. Все, дочка, не обсуждается. Будь человеком. Встреть родню.
Короткие гудки. Мать бросила трубку, не оставив ни малейшего шанса на возражение. Аня опустила руку с губкой. Мир сузился до размеров ее маленькой кухни. Она заработала на эту квартиру сама. Никто не дал ей ни копейки. Она отказывала себе в отпусках, в новой одежде, в походах в кафе с подругами. Все ради того, чтобы иметь свой угол. Свой. Не родительский, не съемный. Место, где она хозяйка. Где можно ходить в пижаме до обеда, слушать громко музыку и ни перед кем не отчитываться.
И вот теперь этот мир трещал по швам из-за каких-то мифических родственников из Сызрани.
Через два часа, отпросившись с работы под недовольным взглядом начальника, она стояла на перроне. Поезд из Сызрани прибывал с опозданием. Холодный октябрьский ветер пробирал до костей. Аня ежилась в своем тонком пальто, проклиная и тетю Любу, и ее дочку Галю, и всю свою «простоту», которая не позволила ей твердо сказать «нет».
Из вагона вывалилась грузная женщина в цветастом платке, за ней — девушка чуть старше Ани, с усталым лицом и тусклыми волосами, собранными в неряшливый хвост. Девушка тащила за руку капризно хнычущего мальчика. В руках у них были огромные клетчатые сумки, перемотанные скотчем.
— Анечка? — басовито прогудела женщина в платке, оглядывая ее с ног до головы. — А ты выросла! Совсем большая стала. Я — тетя Люба. А это Галя, моя дочь. И Миша.
Галя коротко кивнула, не улыбнувшись. Ее взгляд скользнул по Ане оценивающе, задержался на ее кожаных ботинках, потом снова стал безразличным.
Дорога до дома прошла в молчании, прерываемом только нытьем Миши и бодрыми комментариями тети Любы о том, как изменилась Москва. Войдя в квартиру, гости повели себя так, будто приезжали сюда каждый год. Тетя Люба сразу прошла на кухню и стала открывать шкафчики.
— О, а где у тебя кастрюлька побольше? Мы с дороги, голодные. Я сейчас супчика быстро сварю. Галочка, доставай курицу.
Галя, не разуваясь, прошла в комнату и плюхнула сумки прямо на Анин диван, застеленный светлым пледом. Миша тут же подбежал к стеллажу с книгами и начал вытаскивать их одну за другой.
— Миша, не трогай! — устало сказала Галя, но мальчик ее не слушал.
Аня стояла в прихожей, чувствуя себя чужой в собственном доме. Ее аккуратный, выстроенный мирок рушился на глазах. Она хотела закричать, потребовать, чтобы они сняли обувь, не трогали ее вещи и не хозяйничали на ее кухне. Но слова застряли в горле. Перед ней были «родственники». «Простые люди». А она должна была «быть человеком».
Первая неделя превратилась в ад. Тетя Люба, оказавшаяся вовсе не тетей, а какой-то четвероюродной сестрой ее бабушки, заняла кухню целиком. Она готовила жирные, пахучие супы и жарила котлеты, забрызгивая плиту и стены маслом. Галя целыми днями лежала на Анином диване, глядя в телефон. На все просьбы помочь по дому или хотя бы убрать за собой она отвечала ленивым: «Сейчас». Миша носился по квартире, кричал, разбрасывал игрушки, которые Аня специально для него купила, и рисовал в ее ежедневнике.
Спали они все в одной комнате. Тетя Люба и Галя на диване, а Мише и Ане достался надувной матрас на полу. Тетя Люба громко храпела, а Миша ворочался и пинался во сне. Аня почти не спала. Она приходила с работы выжатая как лимон и попадала в атмосферу коммунальной квартиры. В раковине гора посуды, на полу крошки, в воздухе запах чужой еды и чужих тел.
Она пыталась поговорить с матерью.
— Мам, они не убирают за собой. Они ведут себя так, будто это их квартира. Я так больше не могу.
— Анечка, ну потерпи, — вздыхала Ирина Викторовна. — Они же из другого города, им тяжело. У Гали с мужем проблемы, она вся на нервах. А тетя Люба по врачам бегает, здоровье уже не то. Войди в их положение.
— А в мое положение кто войдет? — сорвалась Аня. — Я работаю, плачу ипотеку! Я хочу приходить домой и отдыхать, а не обслуживать троих посторонних людей!
— Они не посторонние, они родня! — в голосе матери зазвенел металл. — Что за эгоизм? Я тебя не так воспитывала. Стыдно, Аня, стыдно.
После таких разговоров Аня чувствовала себя виноватой. Может, она и правда эгоистка? Может, так и надо — помогать, терпеть, жертвовать собой ради мифического «родства»?
Ее парень, Олег, так не считал. Он заехал за ней после работы, чтобы посидеть в кафе, дать ей хоть пару часов передышки.
— Ты должна их выставить, — сказал он прямо, выслушав ее сбивчивый рассказ.
— Я не могу. Они же родственники. Мама меня не поймет.
— Аня, это не родственники, это нахлебники. Твоя мама манипулирует тобой, используя чувство вины. Это твоя квартира, твоя жизнь. Ты имеешь право устанавливать свои правила.
Олег был прав, и Аня это понимала. Но одно дело понимать, и совсем другое — сделать. Она боялась скандала. Боялась осуждения со стороны матери и всей остальной родни, которая наверняка уже была в курсе событий.
Прошла вторая неделя. Гости не собирались уезжать. Наоборот, они обживались. Галя начала приводить в дом каких-то своих знакомых. Однажды Аня, вернувшись с работы, застала в своей квартире пятерых незнакомых людей, которые пили пиво и громко слушали музыку. Галя, хозяйка вечеринки, лишь махнула ей рукой: «А, это мы тут с ребятами посидим немного».
Это стало последней каплей. Аня вошла в комнату, выключила музыку и ледяным тоном сказала:
— Прошу всех посторонних покинуть мою квартиру. Немедленно.
Наступила тишина. Гости растерянно переглядывались. Галя подскочила с дивана.
— Ты чего? Совсем уже? Это мои друзья!
— Это моя квартира, — отчеканила Аня. — И я не разрешала приводить сюда посторонних. Вечеринка окончена.
Друзья Гали, почувствовав неладное, быстро ретировались. Галя смотрела на Аню с ненавистью.
— Ну ты даешь! Я маме твоей все расскажу! Какая ты негостеприимная!
Вечером разразился скандал. Пришла с «обследований» тетя Люба. Галя, рыдая, рассказала ей свою версию событий. Тетя Люба обрушилась на Аню с упреками.
— Мы к тебе со всей душой, а ты! Из-за каких-то друзей скандал устроила! Стыда у тебя нет! Москвичка! Зазналась!
Аня молча ушла в ванную и заперлась. Она сидела на краю ванны, обхватив голову руками. Шум за дверью не утихал. Она слышала, как тетя Люба громко разговаривает по телефону с ее матерью. Она знала, что сейчас ей позвонит Ирина Викторовна и начнет очередной сеанс воспитания.
Так и случилось. Телефон зазвонил. Аня смотрела на экран, на котором высветилось «Мама». Она не хотела отвечать. Не хотела снова слышать эти упреки, эти призывы «быть человеком». Она сбросила вызов. Потом еще раз. И еще. Наконец, она выключила звук.
Ночью она почти не спала. Она лежала на своем матрасе и слушала храп тети Любы и сопение Миши. Она чувствовала себя пленницей в собственном доме. Утром она встала раньше всех. Молча собралась, выпила кофе на кухне, стараясь не смотреть на гору грязной посуды, и ушла на работу.
Весь день она думала. Она прокручивала в голове слова Олега, упреки матери, наглость Гали. К вечеру в ней что-то переломилось. Страх перед осуждением сменился холодной, звенящей яростью. Это была ярость человека, которого загнали в угол.
Вернувшись домой, она увидела, что ничего не изменилось. Та же грязь, тот же беспорядок. Галя снова лежала на диване с телефоном. Тетя Люба смотрела сериал на ноутбуке Ани, который взяла без спроса.
Аня не стала ничего говорить. Она молча прошла в комнату, собрала в большие мусорные мешки все вещи своих гостей: одежду, разбросанную по стульям, косметику в ванной, даже начатую пачку печенья со стола. Она выставила эти мешки в коридор.
Тетя Люба и Галя смотрели на нее с открытыми ртами.
— Ты что делаешь? — первой опомнилась тетя Люба.
— Вы съезжаете, — спокойно сказала Аня. — Прямо сейчас.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Галя. — Мы никуда не поедем!
— Поедете. Я вызову полицию. Скажу, что в моей квартире находятся посторонние люди, которые отказываются уходить.
Лицо тети Любы побагровело.
— Я сейчас Ирине позвоню! Она тебе устроит!
— Звоните, — пожала плечами Аня. — Мне все равно. У вас час, чтобы собрать оставшиеся вещи и покинуть мою квартиру.
Она ушла на кухню и плотно закрыла за собой дверь. За дверью слышались крики, плач Миши, гневные выкрики Гали и басовитые проклятия тети Любы. Потом она услышала, как тетя Люба кричит в телефон. Аня достала свой мобильный. На экране было двадцать пропущенных от матери. Она нажала на вызов.
— Анна, ты что себе позволяешь?! — закричала в трубку Ирина Викторовна, не дав ей и слова сказать. — Ты выгоняешь родных людей на улицу! Ночью! Ты в своем уме?! Я немедленно к тебе еду!
Аня сделала глубокий вдох. Голос ее был спокоен, но в нем звучал металл, который удивил бы ее саму еще пару недель назад.
— Мама. Не приезжай. Дверь я тебе не открою. А теперь слушай внимательно. Передай тете Любе, Гале и всем остальным нашим многочисленным родственникам, что моя квартира — не бесплатная гостиница! — попросила дочь по телефону. — Я больше никого не пущу сюда жить. Никогда. Если кто-то хочет приехать в Москву, пусть снимает гостиницу или квартиру. Мой дом — это мой дом. И точка.
— Да как ты… да я… я тебя воспитала, а ты… — задыхалась на том конце провода мать.
— Ты меня не слышишь, — прервала ее Аня. — Я сказала все, что хотела. Если ты не можешь принять мои правила, значит, мы не будем общаться. Прощай, мама.
Она закончила вызов и заблокировала номер матери. Потом заблокировала номера всех тетушек и дядюшек, которые начали ей названивать.
Из-за двери доносился шум. Судя по всему, гости собирались. Через сорок минут все стихло. Аня осторожно выглянула из кухни. В квартире было пусто. Мешки с вещами исчезли. На полу в прихожей остался грязный след от колесиков сумки.
Аня закрыла входную дверь на все замки и медленно опустилась на пол. Она не чувствовала ни радости, ни облегчения. Только звенящую пустоту внутри. Она заплатила за свою свободу. Цена оказалась высокой — разрыв с матерью, с семьей. Но, сидя в тишине своей собственной, наконец-то пустой квартиры, она впервые за много лет почувствовала, что может дышать полной грудью.
Она позвонила Олегу.
— Все, — сказала она коротко. — Они уехали.
— Ты как? — тихо спросил он.
— Не знаю, — честно ответила Аня. — Но я дома. Я наконец-то дома.
Впереди была генеральная уборка, долгие вечера в тишине и попытки построить новую жизнь. Жизнь, в которой ее границы никто не нарушит. Жизнь, за которую она боролась и которую, в конце концов, отвоевала.