Часть 1
Некоторые приказы королевы пахнут не чернилами, а духами.
Весна 1572 года. Париж гудит, как улей, — предвкушением свадьбы королевской сестры Маргариты Валуа с Генрихом Наваррским.
Королева-мать улыбается всем — и в тоже время никому. В эти дни даже её ласка похожа на предупреждение.
В покоях Лувра Екатерина листает донесения, в её глазах — раздражение, в голосе — усталость.
— Гизы вновь собирают сторонников. Их герцог слишком красив, чтобы быть безопасным.
Я не понимаю, к чему она ведёт, пока она не кладёт на стол перо, поворачивается ко мне и говорит:
— Мадемуазель, вам пора научиться, что иногда любовь — это форма шпионажа.
Сердце стукнуло.
Она назвала имя: Генрих де Гиз.
И улыбнулась той своей улыбкой, после которой никто не знает, что страшнее — отказ или согласие.
— Он опасен, потому что слишком горд. Угроза, облечённая в добродетель, — худшая из всех. Ваша задача проста: заставьте его говорить. Пусть хоть раз мужчина будет откровенен не с Богом, а с женщиной.
Я поклонилась, не показывая, как руки сжались в кулаки. Для Екатерины это игра. Для меня — возможная гибель.
Часть 1. Приказ
Комнаты Екатерины всегда казались тише других — словно в них говорили не люди, а стены. Когда меня позвали, я поняла, что разговор будет не о придворных мелочах.
Королева-мать сидела у окна, в руках держала письмо без печати. Рядом стояли два гобелена: на одном — охота, на другом — битва. Она долго молчала, а потом сказала просто:
— Гизы снова действуют слишком открыто.
Я ждала продолжения, но она не смотрела на меня. Она смотрела в зеркало напротив, как будто проверяла, не подслушивает ли оно.
— Герцог умен, храбр и слишком красив. — Екатерина положила письмо на стол. — Такие мужчины при дворе живут недолго, если вовремя не научить их осторожности.
Она повернулась ко мне.
— Вы поможете ему в этом.
Я не ответила. При дворе молчание — лучший способ выиграть время.
— Вы умеете слушать, мадемуазель. — Она произнесла это как комплимент, но я знала: для Екатерины слушающий человек — инструмент.
— Он должен говорить, а вы — запомнить каждое слово. Не задавайте вопросов.
Пусть он сам расскажет то, чего не собирался говорить.
— Ваша Величество, я не из тех, кто умеет... очаровывать.
Екатерина улыбнулась.
— Очаровывать? Нет. Для этого у меня есть другие. Вы — наблюдаете. Красота — отвлекает. А вы — действуете тихо.
Она подошла ближе.
— Мужчины теряют бдительность, когда чувствуют интерес. Не флиртуйте — слушайте. Не спорьте — соглашайтесь. И главное: не верьте ни одному слову, даже если звучит честно.
Она сделала паузу, потом добавила:
— Герцог де Гиз должен поверить, что перед ним не посланница двора, а женщина, способная понять его.
— И если он почувствует ложь?
— Тогда вы просто ошиблись в выражении лица.
Я получила всё, что нужно для легенды: повод для разговора (приглашение на музыкальный вечер у Монтморанси), описание возможных тем (ораторское искусство, церковные реформы, слухи о Лионских тканях) и одно предупреждение:
«Не произносите имя Маргариты Валуа. Оно сейчас опаснее любого оружия.»
Вечером перед приёмом я сидела у зеркала. Ни платье, ни причёска, ни серьги не имели значения. Главное — выражение лица. Оно должно быть открытым, но не доверчивым, спокойным, но не равнодушным.
Королева велела выбрать простое платье: бледно-розовый шёлк с жемчугом, чтобы никто не подумал, будто я стараюсь привлечь внимание. Фрейлина, которая не старается, всегда притягивает взгляды сильнее.
— Помни, — сказала мадам де Ла Нэ, поправляя шнуровку, — на приёме говорят не языком, а глазами. Если он не подойдёт — значит, вы ему понравились. А если подойдёт — будь осторожна, он уже решил, что победил.
Я усмехнулась. Мадам знала мужчин лучше, чем текст молитвенника.
Приём у Монтморанси был тем, что называли «спокойным»: музыка, лёгкие разговоры, пары, движущиеся между свечами. Всё выглядело невинно, пока не замечаешь, кто с кем стоит, и кто кому не смотрит в глаза.
Герцога я увидела сразу.
Он стоял в круге света, как человек, привыкший быть центром. Высокий, в тёмном бархате, с тем самым взглядом, из-за которого Екатерина приказала «научить его осторожности».
Я не подошла — просто прошла мимо.
Разговор с секретарём, лёгкий поклон, пара слов о музыке. Ровно настолько, чтобы он заметил, что я не стараюсь быть замеченной.
И всё же он посмотрел.
Одним коротким взглядом — спокойным, как у охотника, который только что выбрал цель.
Я улыбнулась, как учила Екатерина. Ни намёка на интерес, только лёгкое признание равенства. В этот момент я поняла, что задание королевы — не опасно.
Опасно будет, если мне понравится его молчание.
Часть 2. Разговор, которого не было
Бал у Монтморанси подходил к концу.
Музыка смолкла, свечи догорали, разговоры стали мягче, как если бы все боялись потревожить усталую роскошь вечера.
Я уже собиралась уйти, когда услышала за спиной низкий голос:
— Говорят, вы разбираетесь в голосах, мадемуазель.
Он стоял рядом — так близко, что я почувствовала аромат его перчаток: кожа и что-то древесное, едва сладкое.
Я сделала поклон.
— Только любительски, монсеньор.
— Это хорошо, — ответил он, — любители слушают внимательнее, чем судьи.
Мы говорили о музыке. О Монтеверди, о мотетах, об итальянских манерах пения — всё это было безопасно, но за каждым словом я слышала проверку. Он произносил каждое «r» чуть резче, чем нужно — как будто слушал не себя, а мою реакцию.
— Вы из тех, кто предпочитает слушать? — спросил он.
— Это зависит от того, кто говорит, — ответила я.
Он усмехнулся:
— Тогда вы ещё не встретили того, кто умеет молчать.
Я не успела ответить. Он смотрел прямо, без дерзости — с тем вниманием, которое опаснее любого комплимента.
— Париж учит всех говорить слишком много, — продолжил герцог.
— Париж учит молчать тех, кому есть что терять, — сказала я.
Он слегка кивнул, признавая удар. Мы оба знали, что этот разговор уже не о музыке.
Позже он подошёл снова — уже в другой части зала, будто случайно.
Сказал:
— Вы редкое явление, мадемуазель.
— Почему?
— Потому что умеете не притворяться заинтересованной.
Я улыбнулась:
— Я стараюсь быть честной хотя бы в том, что мне скучно.
— А мне не скучно, — ответил он.
— Пока вы не знаете, кто я, — уточнила я.
— Это делает разговор честнее, не так ли?
Я сделала вид, что думаю над ответом.
В это время его рука легла на спинку кресла — слишком близко, чтобы это было случайностью, и слишком уверенно, чтобы это можно было назвать флиртом.
Когда я вернулась в свои покои, мадам де Ла Нэ ждала меня.
— Ну?
— Он вежлив.
— Все мужчины вежливы, когда собираются наступить.
Я сняла перчатки. На пальцах остался запах розы и вина.
— Он опасен, — сказала я.
— Или просто внимателен, — ответила она.
— Одно не исключает другого.
Мадам кивнула:
— Тогда не позволяй ему быть внимательнее тебя.
В ту ночь я не могла уснуть.
Я пыталась вспомнить каждое слово, но вспоминала только паузы. Он говорил мало — и это тревожило больше всего. Потому что молчание всегда принадлежит тому, кто сильнее.
Часть 3. Свидание при дневном свете
Сады Лувра казались безмятежными только издалека. На самом деле в них слышалось больше разговоров, чем в тронном зале. Каждый куст хранил чьи-то тайны, каждая дорожка — слухи, которые ещё не стали известиями.
Я пришла туда не по приглашению, а «по случайности» — как было приказано.
Королева-мать не любила формальности. Она верила в силу случайных встреч: люди легче выдают правду, когда думают, что судьба просто подвела их на одну дорожку.
Герцог стоял у фонтана. На солнце его тёмная одежда казалась почти синей — цвет, который носят те, кто знает себе цену. Он повернулся, и мне вдруг показалось, что он ждал не первую минуту.
— Мадемуазель, — произнёс он с лёгким уклоном головы, — снова совпадение?
— Или привычка судьбы быть настойчивой, — ответила я.
Он улыбнулся.
— Париж слишком мал, чтобы считать встречи случайностью.
Мы пошли вдоль аллеи. Разговор начинался так же безопасно, как в прошлый раз: книги, музыка, немного о дворе. Но под этими словами чувствовалось что-то другое — настороженность. Он изучал меня, как человек, привыкший подозревать всех, кто говорит слишком спокойно.
— Вы давно при дворе? — спросил он.
— Достаточно, чтобы перестать верить слухам.
— И всё же остаться в центре их происхождения?
— Кто сказал, что я остаюсь?
Он коротко рассмеялся.
— Умеете отвечать так, чтобы ничего не сказать. Это редкость.
— Это необходимость, — тихо сказала я.
Он остановился, посмотрел прямо в глаза:
— Вы служите королеве?
Я выдержала паузу.
— Разве не все мы ей служим, монсеньор?
— Не одинаково. — Он шагнул ближе. — Одни из верности, другие из страха, третьи — ради выгоды.
— А вы?
Он не ответил сразу.
— Я — из убеждения. Но, кажется, во дворце это слово уже никому не знакомо.
Я почувствовала лёгкий холод вдоль спины: не от ветра — от правды. Он действительно верил в то, что говорил. Это и было самым опасным.
— Тогда берегите свои убеждения, монсеньор, — сказала я. — При дворе они живут меньше, чем цветы в этом саду.
Он засмеялся, но взгляд остался настороженным.
— И всё-таки вы мне интересны. Вы не боитесь говорить то, что думаете.
— Я просто не думаю вслух, — ответила я.
Вечером я написала короткий отчёт — как всегда:
«Разговор о вере, о дворе, без конкретных признаний. Герцог осторожен. Слишком уверен в себе. Слушает внимательнее, чем говорит. Не враг — но и не союзник. Опасен тем, что верит в смысл.»
Я думала, на этом всё.
Но утром меня снова позвали к Екатерине. Она стояла у карты Франции, булавками отмечая города, где начинались волнения.
— Он говорил с вами о вере? — спросила она.
— Коснулся темы, но уклонился.
— Умно. — Она приколола очередную булавку. — А вы, мадемуазель, не думали, что ум — это тоже оружие?
— Думала.
— Тогда берегитесь: тот, кто слишком умён, быстро становится мишенью.
Я хотела ответить, но промолчала.
Королева улыбнулась уголком губ — значит, ответ был верным.
В ту ночь я поняла, что миссия изменилась. Меня больше не интересовали её приказы. Меня интересовал он — не как мужчина, а как человек, в чьих словах не было придворного шума.
Это было страшнее любой опасности.
Продолжение следует...