Запах вчерашнего банкета – кисловатое пиво, въевшийся табачный дым и что-то неуловимо-пыльное – еще не выветрился из малого зала «Одеона». На завтрашнюю свадьбу ресторан должен был благоухать лилиями и свежестью, но сегодня, на репетиции, пахло реальностью.
— …и после того, как тамада скажет «а теперь молодые», вы вот с этой точки идете к столу, — вяло командовала администраторша, постукивая ручкой по планшету.
Марина кивнула, хотя и не слушала, она смотрела на Павла. Он стоял, чуть ссутулившись – этот его дорогой костюм, купленный для репетиции, сидел на нем хуже, чем рабочая спецовка, – и серьезно хмурился, пытаясь запомнить маршрут от арки до президиума. Как будто сдавал экзамен по геометрии.
Она хихикнула. Он поймал ее взгляд и его лицо мгновенно смягчилось.
— Что? Опять не так стою? — шепотом спросил он, когда они изобразили «подход к столу».
— Ты идеально стоишь, — прошептала Марина в ответ, быстро целуя его в колючую щеку. — Просто я люблю, когда ты такой серьезный.
Вечер накануне и все было почти готово, платье висело в гостиничном номере наверху, дыша крахмалом и ожиданием. Кольца – начищенные, тяжелые – лежали у Павла во внутреннем кармане пиджака.
Когда администраторша наконец отпустила их, Павел притянул Марину к себе прямо у выхода, игнорируя снующих официантов.
— Устал, — выдохнул он, утыкаясь носом в ее волосы, пахнущие лаком и чем-то сладким, цветочным. — Хочу, чтобы завтрашний день уже закончился.
— Паш! — Марина шутливо отстранилась. — Он же еще не начался!
— Начало меня устраивает. Вся эта мишура – нет.
— Я люблю тебя, Паш. Ты знаешь?
— Знаю. Пойдем, твоя сестра нас убьет.
Лена не смотрела на них, она стояла у барной стойки, допивая свой четвертый эспрессо, и сверяла что-то в телефоне с распечатками. Она была старшей сестрой, свидетельницей и, по факту, организатором всего этого дорогостоящего хаоса. Лена всегда все организовывала.
Она наблюдала за объятиями у выхода через плечо. «Телячьи нежности», — привычно подумала она.
Елена завидовала всему, она завидовала этому дурацкому платью, которое стоило как две ее зарплаты, и трехдневному «медовому месяцу» на Мальдивах. Но больше всего Лена завидовала тому, как небрежно и уверенно Павел держал Марину за талию. Как будто Марина была его собственностью по праву, по закону природы.
Она считала,что умнее и опытнее сестры. Марина – ветер, мыльные пузыри, вечный «ой, всё!». Павел – скала, мужик, он заслуживал опоры, а не виньетки. Лена была опорой, но он почему-то выбрал виньетку.
«Ничего, — подумала Лена, делая последний судорожный глоток горького кофе. — Она его сломает, такие, как она, всегда ломают таких, как он. Своей легкостью и пустотой».
Ее палец скользнул по экрану телефона, открывая список «Неотложные дела на утро». Она перевела взгляд на сестру, которая сейчас, прильнув к жениху, светилась пошлым, дешевым счастьем.
Лена улыбнулась ей.
— Ну всё, хватит, по машинам! — бодро крикнула она. — Завтра тяжелый день. Марине нужно выспаться.
***
За два часа до церемонии номер невесты напоминал гримерку провинциального театра перед премьерой. Пахло жжеными волосами, лаком и пудрой. Платье, как огромный зефир, занимало полкомнаты.
Марина сидела в пеньюаре, пока визажистка колдовала над ее ресницами.
—…и не плакать! Марина, слышишь? Тушь водостойкая, но если рыдать – потечет всё! — строго наставляла визажистка.
— Я не буду! — смеялась Марина, чувствуя, как холодеют пальцы. — Я счастливая!
Дверь тихо щелкнула и вошла Лена, идеально уложенная, в строгом шелковом халате, она была островом спокойствия в этом хаосе. В руках она держала два высоких бокала.
— Так, — ее голос мгновенно навел порядок. — У вас десять минут, потом фотограф. Мама, перестань теребить фату, она приколота.
Она подошла к Марине, когда визажистка отошла за блеском.
— Ну что, сестренка? Твой час.
В ее глазах не было ни капли тепла, только деловая собранность.
— Лен, мне страшно! — вдруг пискнула Марина. — А вдруг я споткнусь? А вдруг…
— Не споткнешься, я буду рядом. А сейчас, — Лена протянула ей бокал. — Глоток шампанского для храбрости. Снять стресс.
Шампанское было теплым и отдавало горечью.
— Фу, оно какое-то… выдохшееся.
— Пей. Это «брют». Ты просто привыкла к своему сладкому «Асти». Давай, до дна. За Павла.
Марина послушно выпила. Лена смотрела на нее в упор.
— Спасибо, Лен. Ты лучшая, что бы я без тебя…
Слабость навалилась внезапно, не как опьянение – легкое и веселое, – а как удар мешком по голове. Комната поплыла, запах лака для волос вдруг стал невыносимо тошнотворным.
— Ой… — Марина моргнула, лицо визажистки напротив вдруг раздвоилось. — Что-то мне… душно.
— Ты перенервничала, — голос Лены звучал как будто издалека, из-под воды. — Я же говорила.
— Лен, я… я, кажется, сейчас…
— Приляг, помогите мне.
Ее уложили на кровать. Лена деловито отцепила фату.
— Ей дурно. Перенервничала, — спокойно объяснила она всем в комнате. — Всем выйти, невесте нужно пять минут тишины. Пять минут и я сама ее приведу в чувство.
Они вышли, Марина пыталась что-то сказать, но язык стал ватным и тяжелым. Она видела, как Лена взяла ее телефон со столика, как подошла к двери.
— Спи, сестренка, — прошептала Лена. — Тебе надо отдохнуть.
Марина услышала, как в замке повернулся ключ. Снаружи.
Павел мерил шагами маленький «кабинет жениха» рядом с залом регистрации. Он уже был в костюме, галстук-бабочка душил.
Дверь распахнулась и влетела Лена, без макияжа, волосы растрепаны, глаза красные.
— Паша. Беда.
Он замер.
— Что случилось? Что-то с платьем?
— Паша… — Лена схватила его за руки. Ее ладони были ледяными. — Марина сбежала.
Мир сузился до этих двух слов.
— Как… сбежала? Ты врешь, я ее видел час назад, она…
— Она не в себе! — закричала Лена, и в ее голосе звенели настоящие, неподдельные слезы. — Она сказала, что это всё ошибка, что она не готова, что она не может! Что ты слишком… слишком давишь на нее!
— Я?!
— Она в истерике, Паш! Кричит, что не хочет никого видеть! Я пыталась ее удержать, но она вырвалась и убежала.
— Где она? Телефон!
— Выключила! — Лена тряхнула головой. — Паш, я же говорила тебе, она ребенок! Она испугалась, ей надо дать время.
— Время?! — взревел он. — У нас гости. У нас… свадьба!
Родители Марины, бледные, уже стояли в дверях.
— Леночка, что?
— Мама, — Лена повернулась к ним, и ее лицо исказилось горем. — Она передумала и ушла.
Она посмотрела на Павла с бесконечной, вселенской тоской и заботой.
— Паша, милый, мы не можем заставлять ее, ты же понимаешь, она на грани срыва. Я… я всё отменю, я возьму это на себя.
Павел смотрел на нее, на эту сильную, разумную женщину, как он думал, которая всегда была рядом, всегда решала проблемы и он ей поверил. Его гнев на Марину, на ее «детский» поступок, смешался с унижением.
— Отменяй, — процедил он сквозь зубы.
***
В зале музыка стихла, струнный квартет, поняв, что что-то пошло не так, фальшиво закончил на середине «Канона» Пахельбеля. Гости, уже прилично выпившие в фойе, недоуменно перешептывались.
Запах лилий стал тяжелым, душным, почти похоронным.
Павел стоял в стороне, у окна, спиной к гостям, его плечи были напряжены. Он смотрел на парковку, будто надеялся увидеть, как подъедет такси и из него выскочит растрепанная, плачущая Марина. Но парковка была пуста, если не считать «Майбаха» с дурацкими кольцами на крыше.
Он чувствовал себя идиотом, клоуном. Мужиком, которого бросили, он не злился на Марину. Он ее… презирал, в эту секунду он презирал ее за слабость.
Лена вышла в центр зала, на ней было ее бледно-голубое платье свидетельницы, она выглядела как трагическая героиня. Она подняла руку, прося тишины, шум немедленно стих.
— Дорогие… друзья. Дорогие гости.
Ее голос дрогнул, она сделала паузу, чтобы справиться с «эмоциями».
— Произошло… непредвиденное, по очень… очень личным причинам, — она посмотрела на раздавленных родителей, потом на Павла, — по причинам, связанным с состоянием невесты… наша дорогая Марина… не может сегодня…
Она не сказала «сбежала», она сказала «не может», но интонация была ясна. Невеста – безответственная, нестабильная истеричка.
— Свадьба… переносится на неопределенный срок. Простите нас, пожалуйста.
В зале повисла оглушительная тишина, а потом раздался первый возмущенный шепот:
— Я вам говорила! Слишком молодая!
— А банкет?
— Позор-то какой…
Лена, как в замедленной съемке, подошла к Павлу, гости расступались перед ней, как перед носителем чумы. Она принимала сочувствующие взгляды с достоинством, она сделала всё, что могла.
Павел не двигался, он все еще смотрел в окно.
— Позор, — прохрипел он.
— Паша, — Лена встала рядом. Она не трогала его. Пока. — Это не твой позор, это ее…
— Она просто…
— Слабая, — закончила Лена. — Я всегда это знала.
Она положила руку ему на плечо не как женщина, как друг, как товарищ по несчастью.
— Я знаю, как ты себя чувствуешь, Паш.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Потому что я всегда была здесь, я была твоей опорой, Паш, а не просто сестрой невесты. И я сейчас с тобой, в отличие от нее.
Он посмотрел на ее руку у себя на плече, он был так раздавлен, так публично унижен, что был готов ухватиться за любую поддержку.
— Лен…
— Тише. Пойдем, тебе надо выпить, не здесь. Пойдем ко мне, я всё улажу.
Она мягко повела его к выходу, мимо шокированных гостей, она была удовлетворена. Первый этап был пройден, он был уязвим.
***
Первое, что почувствовала Марина – это тошнотворный запах лака для волос. Второе – тяжесть. Голова была чугунной, а пеньюар на ней ощущался как мокрый шелк.
Комната была погружена в полумрак. За окном темнело.
Темнело?
Марина села. Комната качнулась. Сколько она спала?
Она посмотрела на часы на стене.
Шесть тридцать вечера.
Церемония. Регистрация была в четыре.
Холодный, липкий ужас прополз по спине, отрезвляя лучше нашатыря.
— Нет…
Она бросилась к столику, телефона не было.
Она рванула дверь. Заперто.
— Лена! — закричала она, колотя кулаками в тяжелое дерево. — Лена, открой! Мама! Паша!
Паника захлестнула ее, она пропустила собственную свадьбу.
— Помогите! Откройте! Пожалуйста!
За дверью послышались шаги, потом звон ключей. В проеме появилась горничная с испуганным лицом.
— Девушка! Вы что… А… это же невеста…
— Где все? Что произошло?! — хрипло спросила Марина.
— Свадьбу-то отменили, — испуганно пробормотала горничная. — Гости разъехались.
— Как отменили?!
— Ну… невеста не пришла, сказали.
— Я здесь! — взвыла Марина. — Я была здесь! Меня заперли! Дайте телефон!
Горничная протянула ей свой старенький Самсунг.
Пальцы дрожали, она набрала номер Павла. Гудки. Длинные, мучительные.
Павел сидел в машине Лены у ресторана. Она как раз заканчивала разговор с администратором по поводу неустойки.
— Да? — ответил он устало.
— Паша! Паша, это я! Слава богу!
Он выпрямился, как от удара.
— Марина?
— Паша, меня заперли! Я не знаю, что случилось! Лена дала мне шампанского, и я… я отключилась! Я только что проснулась! Паша, что происходит?!
Он смотрел перед собой, на приборную доску. Слова сестры – «она сбежала», «она в истерике», «выключила телефон» – звенели у него в ушах. А теперь он слышал голос Марины – испуганный, заплаканный, но до боли настоящий.
— Ты где? — спросил он ледяным тоном.
— В номере! Я была в номере все это время! Паша, Лена…
— Я понял.
Он выскочил из машины. Лена как раз шла к нему, убирая телефон в сумочку.
— Всё, Паш, я договорилась о…
— Ты сказала, она сбежала, — прервал он ее. Голос был тихий, но страшный.
— Паша, я же объяснила…
— Она только что звонила из номера и сказала, ты ее там заперла.
Лицо Лены на секунду потеряло всю свою трагическую маску. На нем проступил чистый, животный страх.
— Она… она бредит! Это шок! Я же говорила, она не в себе! Паша, ты веришь мне или этой…
— Лена! — закричал он. — Зачем ты мне врала?!
И в этот момент из дверей ресторана, выбежала Марина. Босая, с растрепанной прической, в которой застрял обломок гребня.
Она увидела их. Павла, кричащего на ее сестру и Лену, которая смотрела на нее с ненавистью.
— Марина… — Павел шагнул к ней.
— Она врет! — отчаянно закричала Лена, понимая, что всё рухнуло. — Она всё врет, чтобы оправдаться! Она испугалась, а теперь валит на меня!
— Ты… — Марина остановилась в нескольких шагах. Дыхание перехватило. — Ты дала мне шампанское, ты заперла меня.
— Да! — вдруг взвизгнула Лена, срываясь на фальцет.
Павел замер. Марина закрыла рот рукой.
— Потому что он мой! — выкрикнула Лена, ткнув пальцем в Павла. — Я люблю его! Я! А ты – пустышка! Ты бы сломала ему жизнь! Я умнее, я сильнее и я лучше тебя!
Она задыхалась от собственной ненависти.
Павел смотрел на нее. Не на сестру своей невесты, которую он знал пять лет, он смотрел на сумасшедшую, чужую женщину. Шок от отмены свадьбы померк перед шоком от этой холодной, расчетливой жестокости.
— Ты… больная, — тихо сказала Марина.
Павел молча шагнул к Марине, снял с себя пиджак и накинул ей на плечи, закрывая смятый пеньюар.
— Уйди, Лена, — сказал он, не глядя на нее. — Просто уйди.
Лена стояла одна на парковке и смотрела, как они уходят – Павел, поддерживающий спотыкающуюся Марину. Она рассчитала всё, кроме одного: что Павел, при всей его практичности, просто любил эту «пустышку».
Она осталась одна. Родители, узнавшие правду, вышли из ресторана и посмотрели на нее так, будто она была прокаженной. Она потеряла всё – сестру, уважение семьи и призрачный шанс на человека, который никогда ей не принадлежал.
***
Марина и Павел сидели на бордюре автобусной остановки в квартале от ресторана. Уже совсем стемнело. Горели фонари, пахло пылью и вечерней прохладой, Марина дрожала в его пиджаке.
Они долго молчали.
— Она… всегда мне завидовала, — наконец тихо сказала Марина. — Мелочам. Куклам. Потом… мальчикам. Я думала, это прошло. Я думала, она просто… заботится.
— Это не забота, — глухо ответил Павел. Он достал сигареты, закурил. — Я идиот, что поверил.
— Ты не идиот, она была очень убедительна, всегда была… такой.
Он посмотрел на ее босые, грязные ноги. Посмотрел на ее лицо – одна щека в разводах туши, другая чистая, медленно протянул руку и большим пальцем стер темный след под глазом.
— Ну и денек, — сказал он.
Марина вдруг тихо, почти беззвучно засмеялась.
— Свадьба года.
Он затянулся, выпустил дым.
— Знаешь что, Марина Сергеевна?
— Что, Павел Андреевич?
— Поехали ко мне, закажем пиццу. А во вторник… — он бросил сигарету, — …во вторник пойдем в ЗАГС. Вот в этом самом пиджаке и в джинсах.
— В кедах, — добавила она, шмыгнув носом.
— В кедах.
Он поднялся и протянул ей руку.
Они пошли по пустой улице, оставив позади запах остывшего банкета, увядших лилий и чужой, удушливой «заботы».