Дождь лил уже вторую неделю, не переставая. То мелко моросил, то обрушивался стеной, то бил в окна с порывистым ветром. Дороги и переулки в деревне раскисли и превратились в непроходимую жижу. Серые сопки на другом берегу свинцовой реки еле проглядывали сквозь клочья тумана и пелену дождливой хмари. Везде была слякоть и лужи, и всё пропиталось опостылевшей сыростью. Вот-вот должны были ударить морозы, но дождливая поздняя осень никак не сдавалась. Люди лишний раз старались не выходить на улицу, если не надо было на работу, а сидели по домам у теплых печек.
Мне, второкласснику, сидеть дома уже надоело. Все уроки были сделаны, в свои игрушки играть не хотелось, смотреть диафильмы тоже, тем более, что я их все видел по десять раз. Мама проверяла тетради учеников, отец готовил патроны для охоты – вставлял капсюли, засыпал в пластиковые гильзы порох, забивал пыжи, отмерял и засыпал дробь, потом опять пыж и круглую картонку и закатывал специальной машинкой. Потом помечал номер дроби и наполнял ими патронташ. Печь весело трещала жаркими дровами, щедро отдавая тепло в маленькую квартирку барака.
Я сидел с кошкой у окна и смотрел, как двор заливает холодным осенним дождем, а лужа возле калитки в огород разлилась до неприличных размеров. Можно пускать кораблики, но играть под дождь мама меня не выпустит.
Надо идти к Сережке. Уговорив родителей меня отпустить, я был облачен в теплую одежду, надел свое зимнее пальтишко, шапку и резиновые сапоги с шерстяными носками. Мама оглядела меня и разрешила идти.
А идти надо было вокруг дома в квартиру по диагонали от нашей. Я вышел и подошел к калитке, посмотрел на дорогу. Грязь была по колено, не меньше. На всякий случай я попробовал сделать несколько шагов и чуть не увяз. Повернул назад, едва не оставив в грязи один сапог.
Был и другой путь – с другой стороны, по тропинке вдоль забора и картофельного поля. Здесь тоже идти было нелегко, ноги вязли, я с трудом выдирал из жидкой грязи измазанные липкой землей сапоги. Представляя себя русским разведчиком в тылу врага, цепляясь за забор, я кое-как прошел двадцать метров до окон квартиры друга, потом до их сарая (Сережка называл его «кутух») и остановился.
Калитка во двор была между сараем и забором. Обычно тут были доски, они прикрывали собой небольшую яму, где скапливалась вода. Сейчас досок не было, а была огромная грязная лужа метра два в длину и около метра в ширину. Обойти ее никак нельзя – с одной стороны стена сарая, с другой штакетник забора. Лезть через забор в огород прямо под окнами чужой квартиры я не мог – а вдруг родители Сережкины увидят? Я же воспитанный мальчик!
Перепрыгнуть лужу тоже не вариант – во-первых, скользко, и сапоги стали тяжеленными от налипшей грязи, а во-вторых, я бы просто налетел на закрытую калитку, которая открывалась на меня.
Мне стало жарко. Очень хотелось дойти до Сережки и поиграть в солдатиков (у него их целое ведро). Поэтому, вариант с отступлением я отбросил, как недостойный советского разведчика.
Я выбрал, как мне показалось, единственно верное решение. Одной ногой я решил идти вдоль сарая, другой ногой вдоль забора, наступая на горизонтальную штакетину, прибитую к нему почти у самой земли. Максимально растопырив ноги и руки, я двинулся в путь. Одной рукой я немного касался забора, пальцами другой едва дотягивался до сырых досок сарая. И вот так, понемногу поочередно двигая ногами, я дошел до середины этой огромной лужи. И понял, что дальше идти не могу, потому что ноги устали, и я уже не могу контролировать равновесие.
Представьте себе пацана, растопыренного в почти поперечном шпагате, с раскинутыми в стороны руками, под проливным дождем над огромной лужей. А вот мне смешно не было! Я уже понял, что сейчас бултыхнусь в эту проклятую лужу, и представил, как потом будут ругаться родители. Лихорадочно прокручивая в голове варианты спасения, я дернулся в сторону калитки, надеясь повиснуть на ней, но было поздно…
Правый сапог все-таки соскользнул с забора, и я рухнул вниз, подняв вокруг себя грязную волну. Многослойная теплая одежда не дала мне уйти под воду с головой. Вообще-то я был уверен, что будет не глубоко. Но дна ногами я не ощутил, и из-за этого меня накрыло паникой! Я болтался в этой луже, от ледяной воды перехватило дыхание, одежда быстро намокала, тяжелела и начала тянуть вниз. А дна не было! И я стал что есть силы орать - звать Сережку! Не помню, сколько раз я проорал, но из сеней, напяливая на ходу сапоги, выскочил дядя Эдик – Сережкин отец.
Скользя и матерясь, он распахнул калитку, за шиворот резко вытащил меня из лужи.
- Твою ж ты мать, Алешка, какого хрена ты сюда полез? – несколько раз встряхнул меня. Я, захлебываясь в слезах, только и мог выдавить:
- К Сер-ё-ожке в гости-и-и.. ык.. ш.. о-о-о-л! Ыыыыыы!
Дядя Эдик быстро дотащил меня до моего дома, и уже смеясь, заходя в сени, прокричал:
- Семёныч, Григорьна! Принимайте своего водолаза! – и поставил меня на пороге. Вода вперемежку с грязью текла с меня ручьем. Слезы тоже…
После того, как я был растерт водкой, одет в сухое и теплое и напоен горячим чаем с малиновым вареньем, ко мне в гости пришел Сережка. Он принес деревянную коробку из под шахмат, в которой гремели шашки. И мы до вечера играли с ним в Чапаева.
Уходя, Сережка сказал:
- Ты это, когда в следующий раз пойдешь, обойди кутух с другой стороны, слева, сейчас там проход сделали, там нормально, не утонешь!
