— Да сколько можно говорить тебе, что это не твоя кухня?! — Вероника едва не уронила тряпку, стояв посреди чужого бардака.
— А чего орёшь-то? — свекровь, не мигая, поставила недопитую кружку прямо на край стола, откуда уже потянулась лужа чего-то липкого. — Дом-то мой, и правила тут я устанавливаю.
— Ваш дом? Да вы хоть раз сюда трезвой заходили, когда убирали? Гляньте, что творится! — Вероника махнула рукой в сторону окна, где на подоконнике стояли три пепельницы, доверху забитые окурками.
Воздух в квартире стоял тяжёлый, как будто здесь неделю не открывали ни одно окно. Пахло старым жиром, чем-то прокисшим и дешёвым освежителем воздуха.
— А тебе-то что? Пришла, сделала дело и уходи. Не нравится — дверь знаешь где, — буркнула Елена Дмитриевна, повернулась к холодильнику и достала оттуда пластиковую бутылку.
— Елена Дмитриевна, вы опять начинаете? — Вероника опёрлась на спинку стула, пытаясь не сорваться. — Женя же просил вас…
— Женя, Женя... Да пусть он лучше своей жизнью займётся! Я без него прожила сорок лет и ещё проживу.
— Да, только не в таком состоянии, — Вероника не выдержала. — Вам что, не стыдно? Соседи опять жаловались, что к вам вся округа ходит.
— А что? Пусть завидуют! Я весёлый человек, мне скучно одной сидеть. И вообще, это моя пенсия, что хочу, то и делаю!
Она произнесла это с такой уверенностью, будто речь шла о подвиге.
Вероника тяжело выдохнула, достала из-под стола пластиковый пакет и начала собирать мусор. Бутылки, обрывки газет, какие-то пустые упаковки.
Она приехала сюда только потому, что муж утром попросил — «зайди к маме, проверь, как она там, и забери овощи с участка».
Но стоило открыть дверь, как стало ясно: дело не в овощах.
— Всё, я Женe позвоню, — сказала она, отряхивая руки.
— Не надо! — свекровь мгновенно оживилась. — Зачем сына тревожить? У него работа, он человек занятой. А я сама всё уберу. Чуть позже. Сейчас просто голова гудит.
— Гудит у вас не от усталости, — сухо бросила Вероника. — Я не понимаю, зачем вы себя так губите. У вас и так всё есть: квартира, пенсия, сад, внуки, которые вас любят. Ну что вам ещё надо?
— Тепла, девочка. Простого человеческого тепла, — ответила Елена Дмитриевна с неожиданной искренностью, но тут же, будто спохватившись, добавила: — А ты, кстати, мусор вынеси, а то воняет уже.
Вероника закрыла глаза и на мгновение замолчала.
Всё повторялось по кругу. Каждый раз — одно и то же.
Дорога домой заняла сорок минут, но за это время она успела трижды позвонить мужу и всё ему рассказать.
— Да ладно, — голос Евгения был усталым. — Опять, что ли?
— Опять. Я уже не знаю, как с ней разговаривать.
— Вер, не дави на неё. Ты же знаешь — она не слушает, только злеется.
— Женя, это не капризы. У вашей матери в квартире реально кошмар. И гости непонятно кто, и бутылки, и грязь. Я, честно, боюсь, что она однажды окно забудет закрыть, а кто-нибудь залезет.
— Да ладно тебе. Мама просто одинока, ей скучно. Она всегда такой была.
— Одиноко? Женя, я однажды тоже могу сорваться, если ты не поможешь. Это ведь и наша проблема тоже. Потом не говори, что я не предупреждала.
К вечеру Евгений всё же поехал к матери. Вернулся мрачный, молчаливый.
Вероника поняла по его лицу — ничего не изменилось.
— Она клянётся, что не пьёт. Говорит, вязанием занялась, — сказал он, устало садясь на диван. — Даже пряжу показала.
— Пряжу? — Вероника усмехнулась. — Ага, наверное, где-то между банками и бутылками лежит.
— Не язви, ладно? Она ведь всё-таки моя мать.
— А я тебе кто, Женя? Я тоже устала. Каждый раз одно и то же — ты уговариваешь, она обещает, потом всё повторяется. Ты думаешь, это просто?
Он молчал. Потом, наконец, поднял глаза и тихо сказал:
— Я не знаю, что делать.
Прошло две недели. Октябрь стоял серый, холодный, и ветер гонял по двору редкие листья. Вероника как раз гладила школьную форму сына, когда в дверь позвонили.
Звонок был настойчивый, резкий, будто кто-то требовал впустить его немедленно.
— Кто там? — крикнула она.
— Это я! — послышался голос свекрови.
Вероника застыла.
— Елена Дмитриевна? В шесть утра?
Дверь распахнулась, и на пороге появилась свекровь. В платке, с чемоданом, с огромными сумками и, кажется, с железной решимостью.
— Жить я к вам приехала.
— Что? — Вероника даже не сразу поняла смысл сказанного. — С чего это вдруг?
— Так надо. У меня теперь нет квартиры.
Вероника рассмеялась от растерянности, но смех быстро сошёл на нет.
— Что значит — нет квартиры?
— Да так. Ошибочка вышла. Меня, можно сказать, обманули.
К этому моменту на шум вышел Евгений, сонный, взъерошенный.
— Мам, ты что тут устроила?
— Сынок, — Елена Дмитриевна поставила чемодан и глянула на него снизу вверх, — мне больше некуда идти. Всё, что у меня было, — отняли.
Вероника стояла в коридоре, чувствуя, как в груди поднимается раздражение, граничащее с паникой.
Слишком многое стало повторяться. Только теперь — уже с куда более серьёзными последствиями.
— Мам, спокойно. Объясни толком, — Евгений провёл рукой по лицу. — Кто отнял, как?
— Родня твоя, Серёжка этот... Помнишь его? Приходил ко мне с какими-то бумагами. Сказал, что поможет мне переехать в новую квартиру, а я взяла и подписала. Теперь он живёт там.
— Ты что, подарила ему квартиру?! — Вероника не выдержала. — Да вы хоть читали, что подписывали?
— Он сказал — формальности. Бумаги, мол, временные. А я что? Я доверилась. Свой человек всё-таки.
— Господи, мама… — Евгений опустился на стул. — Я ж тебя предупреждал!
— Не кричи, — спокойно сказала она. — Всё равно уже ничего не вернуть. Но ты же не выгонишь меня, правда?
Вероника закрыла глаза и глубоко вдохнула. Снаружи ветер хлопнул окном, в кухне звякнула ложка в чашке.
Всё это походило на сон, из которого нельзя проснуться.
— Мы разберёмся, — сказал Евгений, глядя в никуда. — Я что-нибудь придумаю.
— Женя, — тихо, почти шёпотом произнесла Вероника, — только не проси меня делать вид, что всё нормально.
— Да как так можно было, мама?! — Евгений стукнул кулаком по столу, от чего подпрыгнула чашка с холодным чаем.
— Не кричи, Женя. Я и так на нервах, — устало ответила Елена Дмитриевна, сидя на краешке дивана, словно в чужом доме. — Я же не специально. Я думала, они помогут.
— Помогут?! — он вскочил. — Они тебя просто обвели вокруг пальца! Как ребёнка!
Вероника стояла у окна, глядя на мокрый от дождя двор. На площадке перед домом двое мальчишек гоняли мяч, и этот звук — глухие удары по мячу — действовал на нервы. Хотелось, чтобы всё просто стихло.
— Женя, — тихо сказала она, не поворачиваясь. — Не ори на мать. Сейчас это бесполезно. Лучше подумай, что делать дальше.
Он резко обернулся:
— А что тут думать? Надо подавать в суд. Только я не понимаю, как мы это докажем, если она сама подписала всё!
Елена Дмитриевна шмыгнула носом:
— Я не помню, что подписывала. Они налили, уговорили, мол, просто временно, пока документы оформляют. Сергей ведь родня, я ему верила…
— Родня! — передразнил Евгений. — Родня, которая тебя без квартиры оставила!
Вероника повернулась, скрестив руки на груди:
— Женя, подавай в суд. Пусть хотя бы попробует доказать, что всё было честно.
— Ага, — горько усмехнулся он, — у нас же суды справедливые…
Но всё-таки на следующий день они пошли в юридическую консультацию.
Всё выглядело как в плохом фильме: пластиковые стулья, запах кофе и потёртые папки. Молодая юристка в очках с холодной улыбкой выслушала их и кивнула.
— Да, таких дел у нас много. Классическая схема. Но доказать обман трудно. Если дарственная подписана и нотариус всё заверил, то остаётся только одно — попытаться признать сделку недействительной, сославшись на то, что ваша мать не понимала, что делает.
— Так и было! — горячо воскликнула Вероника. — Её опоили, уговорили, воспользовались доверием!
Юристка подняла глаза:
— Докажете?
— Постараемся, — сказал Евгений мрачно.
Суд тянулся почти два месяца.
Елена Дмитриевна ездила туда через день — в стареньком пальто, с потёртой сумкой, где лежали документы и пожухлая фотография сына.
Она всё время путалась в показаниях. Говорила то, что хотела, а не то, что нужно было.
— Я думала, что просто меняют документы на новую квартиру, — повторяла она.
— А вы были трезвы? — строго спрашивал судья.
— Я… ну, может, рюмочку выпила. Для настроения.
Эти слова погубили всё.
После заседания Вероника вышла первой и с такой злостью хлопнула дверью, что даже пожилой секретарь испуганно поднял голову.
— Вот как теперь жить, а? — выдохнула она, не глядя на свекровь. — Всё своими руками. Сами себя закопали.
— Вер, хватит, — тихо сказал Евгений. — Ей и так плохо.
— Плохо?! Нам всем плохо! Ты понимаешь, что теперь? Она же теперь у нас! И надолго. Может, навсегда. У нас двушка, Женя! Мы и так тут дышим через раз.
— Что ты предлагаешь? Выставить мать на улицу?
— Нет, но я больше не могу так жить. Каждый день слушать её оправдания, видеть, как она сидит на кухне, смотрит в одну точку. Мне жалко, но я не выдерживаю.
Евгений замолчал. Его лицо побледнело.
— Ты сейчас как чужая говоришь, — прошептал он. — Это ведь моя мать.
— А я твоя жена, — спокойно ответила Вероника. — И я хочу жить, а не вариться в вечном чужом стыде.
Шли недели.
Елена Дмитриевна почти не выходила из комнаты. Иногда просила Веронику включить телевизор, потом долго сидела перед экраном, не моргая.
Однажды Вероника услышала, как она шепчет: «А ведь квартира хорошая была… с видом на сквер. И занавески белые».
В тот вечер Вероника долго не могла заснуть. Она вдруг поняла, что впервые за всё это время ей стало не злость, а жалко — по-настоящему.
Но жалость не означала, что стало легче.
Как-то вечером, когда Евгений задержался на работе, Елена Дмитриевна подошла к Веронике на кухне.
— Верочка, — начала она осторожно. — Я не хочу вам мешать. У меня сестра в деревне живёт, в Ярославской области. Звала меня давно. Может, поеду к ней.
Вероника поставила чашку на стол и тихо ответила:
— Думаете, справитесь там одна?
— А что, я уже не справлюсь? — усмехнулась та. — Хватит мне на чужих диванах жить. Надо работать, землю копать, хозяйство поднимать. Может, хоть голова прояснится.
— Если честно, — сказала Вероника после паузы, — это, наверное, правильно. Только я не хочу, чтобы вы думали, будто мы вас выгоняем.
— Не выгоняете, знаю. Но и не ждёте, — спокойно ответила Елена Дмитриевна. — Это чувствуется.
Она уехала через неделю — тихо, без слёз и сцен. Только перед уходом обняла внуков и оставила на столе записку:
«Спасибо за крышу и терпение. Живите спокойно. Я больше не буду никому верить на слово».
Прошло полгода.
Жизнь вроде бы вошла в колею, но между Вероникой и Евгением осталась трещина.
Он часто уезжал на выходные «на рыбалку» или «к заказчику». Вероника не верила, но и не спрашивала.
Однажды вечером он вернулся поздно, усталый, с пакетом продуктов.
— Мама звонила, — сказал он. — У неё всё неплохо. Козу завела, в огороде работает. Говорит, даже деньги откладывает.
— Вот и хорошо, — ответила Вероника, не отрываясь от телефона.
— Она спрашивала, как ты.
— А что я? Работа, дом, дети. Как обычно.
Он постоял, потом тяжело сел напротив.
— Знаешь, я думал… может, съездим к ней летом?
— Съездим, — равнодушно ответила она. — Если всё будет нормально.
Он хотел что-то добавить, но промолчал. Между ними повисло то самое привычное, густое молчание, от которого никуда не деться.
Весной они всё-таки поехали.
Дорога была долгая, серые деревни тянулись вдоль трассы, а поля уже начинали зеленеть.
Когда добрались, Елена Дмитриевна встретила их у ворот — постаревшая, но какая-то светлая. На ней был чистый платок, руки в земле, но глаза ясные.
— Ну вот вы и приехали! — сказала она с такой радостью, будто всё, что было, стерлось. — Заходите, мои хорошие.
Вероника смотрела на неё и не узнавала. Перед ней стояла не та упрямая, шумная женщина, а совсем другая — спокойная, уверенная, словно понявшая наконец, где её место.
— Мам, да ты похорошела, — улыбнулся Евгений. — И вправду, свежим воздухом дышишь.
— А как же! У меня теперь всё по-другому. Земля лечит, знаешь ли. И в голове порядок. Ни гостей, ни пустых бутылок, — сказала она и подмигнула Веронике.
Та только кивнула.
Вечером они сидели у деревянного стола под навесом. За спиной потрескивал самодельный мангал, пахло дымом и свежим хлебом.
— Вер, — вдруг сказал Евгений, — помнишь, как тогда всё начиналось?
— Помню. Лучше бы не вспоминать.
— Знаешь, я всё думал, — продолжил он, — если бы не та история, мы бы, наверное, так и жили в своей усталости. Мама хоть и наделала глупостей, но как будто всех нас встряхнула.
Вероника посмотрела на мужа и тихо произнесла:
— Главное, чтобы этого хватило надолго.
Позже, когда дети легли спать, Елена Дмитриевна вышла в сад. В небе висела огромная жёлтая луна, над травой стелился лёгкий туман.
Она стояла, слушала ночных кузнечиков и думала о прошлом.
О квартире, которую потеряла. О внуках, которых чуть не лишилась.
О том, что, может быть, всё это и было нужно, чтобы наконец понять — дом это не стены, не мебель и не прописка. Дом — это те, кто тебя всё-таки не выгнал, несмотря ни на что.
Она тихо улыбнулась, глядя на окно, где горел мягкий свет из комнаты Вероники и Евгения.
И впервые за долгое время ей стало по-настоящему спокойно.
Конец.