Комната была наполнена тишиной, которая наступает после того, как затихает самое страшное. Воздух, еще неделю назад пропитанный лекарствами и болью, теперь пахнет пылью и одиночеством. Алиса медленно перебирала мамины вещи, стоя на коленях перед раскрытой картонной коробкой. Каждая фотография, каждая безделушка отзывалась в сердце острой, свежей болью. Вот серебряная подвеска, которую мама носила, не снимая. Вот они вместе, улыбающиеся, на фото из Крыма — всего два года назад, а кажется, что прошла целая жизнь.
Она взяла в руки хрустальную пепельницу, смешной сувенир, привезенный отцом из командировки. Он умер давно, и эта вещица была одной из последних ниточек, связывающих маму с их общим счастливым прошлым. Алиса сжала ее в ладони, чувствуя холод гладкого стекла, и закрыла глаза, пытаясь сдержать накатывающие слезы.
Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Сердце на мгновение ушло в пятки — глупая, мимолетная надежда, что это может быть... она? Но реальность вернулась жестоким уколом. Вздохнув, Алиса потянулась к звонку.
В дверях стояла Людмила Петровна, ее свекровь. Безупречно, как всегда, одетая в элегантное пальто, с безукоризненной укладкой и макияжем, скрывающим ее возраст. От нее пахло дорогими духами и легкой сыростью с подъезда.
— Алисонька, родная! — голос ее звенел фальшивой, натянутой нежностью. — Я не могла не заехать, не проведать тебя. Ты же совсем одна тут.
Она шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения, скользнув оценивающим взглядом по разбросанным коробкам.
— Здравствуйте, Людмила Петровна, — тихо, почти беззвучно произнесла Алиса, отступая назад.
— Что ж ты в такой темноте сидишь? Непорядок. Надо жить дальше, — свекровь прошла в гостиную, ее каблуки громко стучали по паркету, нарушая траурную тишину дома. — Убираешь вещицы? Правильно, правильно. Зачем тебе этот хлам. Прошлое надо отпускать.
Алиса молча последовала за ней, чувствуя себя чужой в собственном доме. Людмила Петровна медленно обошла комнату, ее взгляд задержался на старой серванте, за стеклом которого стоял мамин небольшой фарфоровый сервиз и несколько дорогих ей безделушек.
— Ох, какая помпезная мебель, — пренебрежительно заметила она, проводя пальцем по пыльной поверхности. — Нашему поколению это, конечно, нравилось. А вам, молодым, такое ни к чему.
Она остановилась напротив той самой вазы — высокого, изысканного богемского хрусталя, нежно-дымчатого цвета. Эту вазу мама обожала, берегла ее как память о своей бабушке. Алиса сама вчера аккуратно смахнула с нее пыль, не решаясь пока убрать.
— Интересная штуковина, — протянула Людмила Петровна и потянулась к вазе, будто желая рассмотреть ее поближе.
— Осторожно, пожалуйста... — начала Алиса, но было поздно.
Пальцы свекрови скользнули по граненой поверхности, и вдруг, как будто нечаянно, соскользнули с основания. Ваза накренилась, медленно, почти невесомо, и разбилась о пол с сухим, звонким хрустом. Осколки хрусталя, похожие на крупные слезы, разлетелись по всему полу.
В комнате повисла мертвая тишина. Алиса застыла, не в силах отвести взгляд от осколков. Это была не просто вещь. Это была память. Последняя капля.
Людмила Петровна фальшиво ахнула.
— Ой, какая нелепость! Прости, я нечаянно. Рука дрогнула. Ну, ничего, ерунда. Она же старая была, антиквариат этот пыльный.
— Выйдите, — прошептала Алиса, все еще глядя на пол.
— Что, родная?
— Выйдите из комнаны, — голос Алисы окреп, в нем появилась сталь. Она подняла голову и посмотрела прямо на свекровь. В ее глазах стояли слезы, но теперь это были слезы не боли, а ярости.
Людмила Петровна смерила ее высокомерным взглядом.
— Ну, не драматизируй, Алиса. Я же не нарочно. Ты себя странно ведешь. Наверное, нервы. После всего пережитого... Тебе одной тут тяжело. Огромная квартира, одна. Мы с отцом Сергея как раз думали...
И тут она перешла к главному. Голос ее стал сладким, ядовитым.
— Мы с отцом Сергея подумываем переехать в город, здоровье уже не то, за квартирой в пригороде тяжело ухаживать. А тут... ты одна, пространства много. Можно было бы все уладить по-семейному. Переобустроить, сделать перепланировку...
Алиса слушала, и каждая фраза впивалась в нее как игла. Вещи матери, ее боль, ее одиночество — все это было для этой женщины просто «пространством», которое надо «переобустроить». Ком в горле мешал дышать.
— При чём здесь вы? — перебила она, и ее голос, сорвавшийся на крик, прозвучал оглушительно в тишине комнаты. — И ваша родня? Это МОЁ наследство. Моей мамы! И я сама решу, что с ним делать!
Она тряхнула головой, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали.
Людмила Петровна отступила на шаг, ее идеальная маска на мгновение сползла, обнажив холодное, расчетливое лицо. В ее глазах вспыхнул огонек не просто обиды, а оскорбленного самолюбия и злобы.
— Я вижу, горе тебя совсем не в пользу исправило, — сипло произнесла она. — Неблагодарная. Мы хотели как лучше. Но раз так... Увидим.
Она резко развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла из гостиной. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.
Алиса осталась стоять посреди комнаты, вся дрожа. Она смотрела на хрустальные осколки, разбросанные по полу, на пустующее мамино кресло, и понимала — битва только началась. И это была битва не за квадратные метры, а за право хранить свою память, свое горе и свою жизнь. Ту жизнь, в которую так нагло и бесцеремонно вломились, разбив по дороге все, что было ей дорого.
Вечер тянулся мучительно долго. Алиса так и не смогла заставить себя убрать осколки хрустальной вазы. Они лежали на полу зловещим звездопадом, напоминая о дневном визите и том, как легко что-то красивое и хрупкое может быть разрушено одним неосторожным движением. Она сидела, поджав ноги, в мамином кресле, укутавшись в старый плед, и смотрела в одну точку. По щекам время от времени текли слезы, но она их даже не замечала.
Ключ повернулся в замке ближе к десяти. Сергей вошел усталый, с лицом, застывшим в обычном для него послерабочем отупении. Он бросил портфель на стул в прихожей, прошел в гостиную и сразу наткнулся взглядом на осколки.
— Что это? Что случилось? — спросил он, недоуменно хмурясь.
Алиса подняла на него глаза. Ей хотелось броситься ему на шею, заплакать и выговориться, выплеснуть всю накопившуюся боль и ярость. Но что-то в его холодноватой, обыденной интонации удержало ее.
— Это твоя мама, — тихо сказала она. — Она была здесь. Разбила мамину вазу.
— Нечаянно? — уточнил Сергей, снимая пиджак.
Алиса фыркнула, и в этом звуке прозвучала вся ее горечь.
— Нет, Сергей, с криком «Атас!» и с разбегу. Конечно, нечаянно! Но дело не в вазе. Она приезжала не просто так.
Она глубоко вдохнула, собираясь с силами, и начала рассказывать. О словах соболезнования, которые звучали как формальность. О том, как Людмила Петровна осматривала квартиру оценивающим взглядом риелтора. О ее пренебрежительных комментариях по поводу «хлама» и «пыльного антиквариата». И наконец, о том самом предложении «переобустроить пространство по-семейному».
Сергей слушал, переминаясь с ноги на ногу. Он подошел к барной стойке, налил себе воды, отпил большими глотками.
— Ну, мама всегда так, — наконец произнес он, избегая ее взгляда. — Она прямолинейная. Могла, конечно, выбрать момент получше... Но ты же не подумала, что она, может, и правда хочет как лучше? Одной тебе тут и правда тяжело. И морально, и физически. Большая квартира, забот много.
Алиса не поверила своим ушам. Она ждала чего угодно — возмущения, гнева, поддержки, — но только не этого спокойного, разумного оправдания.
— Как лучше? — ее голос дрогнул. — Сергей, ты слышишь себя? Она пришла в мой дом на следующий день после похорон моей мамы и начала делить шкуру неубитого медведя! Она разбила вазу, которую мама любила! О какой «лучше» ты говоришь?
— Успокойся, не надо истерик, — он поморщился, как будто она говорила что-то неприятное. — Я понимаю, ты на нервах. Но мама, в своем стиле, возможно, просто предлагает вариант. Они с отцом стареют, им в коттедже тяжело, лифта нет. А тут... просторно. Мы могли бы как-то объединиться.
— Объединиться? — Алиса встала с кресла, плед соскользнул на пол. — Это МОЯ квартира, Сергей! Мама завещала ее мне. Мне одной! Не нам с тобой, а мне! Или ты уже успел подумать, что это и твоя собственность?
Он нахмурился, его лицо наконец выразило эмоцию — раздражение.
— Что за тон? Я вообще-то твой муж. И мы живем вместе. И да, я считаю, что серьезные вопросы мы должны решать вместе. А не ты одна «сама решаешь», что делать. Я слышал, что ты там наговорила моей матери.
Вот оно. Главная претензия. Его маму обидели.
— А что я должна была сказать? «Да, Людмила Петровна, конечно, заезжайте, выбирайте комнату поскромнее»? Она намекает, что я должна переписать на них квартиру!
— Она ничего такого не говорила! — вспылил Сергей. — Ты все драматизируешь и додумываешь! Она сказала про «переобустройство». Может, она имела в виду, что поможет нам с ремонтом, вложит деньги!
— Не смеши меня, — холодно ответила Алиса. — Ты прекрасно знаешь свою мать. Она ничего просто так не делает. И тем более не вкладывает деньги безвозмездно. Она положила глаз на эту квартиру. И точка.
Они стояли посреди гостиной, разделенные не только осколками вазы, но и внезапно выросшей между ними пропастью. Сергей смотрел на нее с таким выражением, будто видел впервые — взгляд жесткий, отстраненный.
— Я не собираюсь ссориться с тобой из-за этого, — сказал он устало. — И не собираюсь ссориться с матерью. Она вырастила меня одна, вложила в меня все. А ты... Ты ведешь себя как эгоистка. Подумай о семье. Обо мне. Мне разрываться между вами — самое последнее дело.
С этими словами он развернулся и ушел в ванную. Скоро донесся звук льющейся воды.
Алиса осталась стоять одна. Его слова «эгоистка» и «подумай обо мне» повисли в воздухе, словно ядовитый газ. Это она была эгоисткой? Та, что защищала память своей матери и свой кров? А он, требующий, чтобы она «подумала» о его удобстве и чувствах его родни, был альтруистом?
Она медленно подняла плед с пола, снова укуталась в него и погасила свет в гостиной. В спальне было темно и тихо. Она легла на край кровати, повернувшись спиной к его пустой половине.
Через полчаса Сергей вошел. Она чувствовала его движения, слышала, как он раздевается, ложится. Он не сказал ни слова. Не прикоснулся к ней. Просто лег и неподвижно уставился в потолок.
Алиса лежала с широко открытыми глазами, глядя в темноту. Она чувствовала не просто обиду. Она чувствовала леденящее душу одиночество. Сегодня вечером она потеряла не только маму. Она потеряла опору в лице мужа. И поняла с кристальной ясностью: в этой надвигающейся войне за ее наследство она будет сражаться в одиночку. Предатель уже был здесь, в ее постели.
Прошло несколько дней после того вечера. Алиса и Сергей существовали в режиме хрупкого, ледяного перемирия. Они обменивались короткими, бытовыми фразами, избегая встреч взглядами и любых тем, кроме самых нейтральных. Осколки вазы она так и не убрала — они лежали на полу, молчаливое напоминание о предательстве, зловещий талисман их разрушающегося брака.
Однажды утром, выпивая кофе у барной стойки, Алиса решила надеть маленькие золотые серьги-гвоздики, подаренные матерью на последний день рождения. Она открыла старую шкатулку из красного дерева, где хранились мамины немногочисленные украшения. Серьги лежали на привычном месте, на бархатной подушечке. Вернее, лежала одна.
Алиса нахмурилась. Она аккуратно перебрала все содержимое шкатулки: цепочки, броши, кольца. Второй серьги нигде не было. Она отчетливо помнила, как аккуратно положила обе назад после похорон. Мама всегда учила ее бережно относиться к вещам, особенно к таким.
«Наверное, выпала, когда я переставляла шкатулку», — попыталась она успокоить себя. Она опустилась на колени и тщательно обыскала пол вокруг комода, заглянула под кровать, проверила все ящики. Ничего.
Тихое, неприятное ощущение, холодной змейкой заползшее под кожу, начало нарастать. Она вспомнила разбитую вазу. Вспомнила оценивающий взгляд свекрови, скользивший по серванту. Это было не просто воровство. Это было сообщение. «Я была здесь. Я могу касаться твоих вещей. Твоя крепость имеет брешь».
В тот же день, сидя в гостиной с ноутбуком, она получила сообщение от подруги Кати. Обычный, дружеский вопрос, как у нее дела. Алиса, изголодавшаяся по человеческому участию, выплеснула накопившееся.
— У меня ощущение, что я схожу с ума, — напечатала она, рассказывая про пропавшую серьгу. — Я точно помню, что клала обе. И вазу ту... Катя, я уверена, она сделала это нарочно.
Катя, практичная и решительная, ответила не сразу. Видно было, что печатает.
— Слушай, это очень странно. Ты уверена, что Сергей не брал? Может, отдать в починку что-то?
— Нет, он даже не подходил к той шкатулке. И зачем ему одна серьга?
— Тогда дело дрянь. Знаешь, я вчера разговаривала с Ленкой, она у нас в конторе юристом работает, помнишь? Так вот, мы о другом говорили, а она между делом упомянула, что к ним в фирму на прошлой неделе приходила какая-то дама... средних лет, очень ухоженная, представилась Людмилой Петровной. Спрашивала, можно ли оспорить завещание, если наследник, цитата, «ведет себя неадекватно с моральной точки зрения» или «имеет проблемы с психикой».
Алиса замерла, и пальцы похолодели. Кровь отхлынула от лица. Она перечитала сообщение еще раз. Каждая буква впивалась в сознание.
— Ты уверена? — выдавила она.
— Абсолютно. Ленка даже описала ее — под цвет волос, дорогая сумочка, манера говорить свысока. Это твоя свекровь, да? Алис, да ты?
Алиса не ответила. Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как комната начинает медленно плыть перед глазами. Теперь все пазлы складывались в ужасающую картину. Людмила Петровна не просто хотела выжить ее из квартиры. Она готовила настоящую войну. Юридическую войну. С компроматом. С обвинениями в «неадекватности».
Она вскочила со стула и бросилась к прихожей. Дрожащими руками начала проверять замок. Ни следов взлома, ни царапин. Все было идеально целым. И тут ее осенило. Запасной ключ! Год назад, когда они уезжали в отпуск, Сергей отдал запасной ключ своей матери, чтобы она поливала цветы. Он его так и не забрал обратно! Она тогда не придала этому значения — мелочь ведь.
Теперь эта «мелочь» стала орудием вторжения. Свекровь спокойно могла приходить сюда, когда Алисы не было дома. Рыться в вещах. Искать «доказательства». Могла подложить что-нибудь. Или, наоборот, украсть что-то ценное, чтобы потом предъявить, что Алиса «распродает наследство в приступе невменяемости».
Паника, холодная и тошная, сжала ее горло. Она обернулась и посмотрела на свою квартиру новыми глазами. Это уже не было ее безопасным убежищем. Каждый угол, каждая вещь могла быть изучена, сфотографирована, использована против нее. Давление за ушами нарастало, превращаясь в оглушительный гул.
Она подошла к окну и уперлась ладонями в холодное стекло, пытаясь унять дрожь. Внизу кипела жизнь, люди спешили по своим делам, не подозревая, что в одной из квартир этого обычного дома разворачивается настоящая драма с предательством, шпионажем и подготовкой к уничтожению чьей-то жизни.
«Спокойно, — сказала она себе вслух. — Дыши. Она уже боится. Раз она пошла к юристу, значит, прямой путь ей не подходит. Значит, у нее нет законных оснований».
Но эта мысль не принесла облегчения. Потому что она понимала: Людмила Петровна не остановится перед тем, чтобы основания создать. И ее главный козырь — сын, который спал на соседней подушке и видел в происходящем лишь «истерику» жены.
Алиса медленно провела рукой по подоконнику. Она должна была действовать. Но как? Менять замки? Это вызовет новый скандал с Сергеем. Подложить камеру? Это унизительно и похоже на паранойю.
Она стояла у окна, чувствуя себя в ловушке. Ее собственный дом превратился в поле боя, где враг имел свой плацдарм и действовал из тени. И первый выстрел — маленькая золотая серьга, исчезнувшая с бархатной подушечки, — уже прозвучал.
Тишину субботнего утра разорвал звонок в дверь, такой же настойчивый и неприятный, как и в тот день, когда разбилась ваза. Алиса, уже наученная горьким опытом, посмотрела в глазок и почувствовала, как все внутри сжалось. На площадке стояла Людмила Петровна, а рядом — Петр Иванович, ее свекор, с двумя дорожными чемоданами.
Сергей, хмурый после недели молчаливого противостояния, пошел открывать.
— Сынок, родной! — Людмила Петровна, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую, окидывая ее взглядом ревизора. — У нас тут небольшое ЧП. Водопроводную трубу прорвало, всю кухню залило! Ремонт на пару недель, не меньше. Пришлось к вам спасаться. Вы же не оставите в беде?
Она говорила это с такой сладкой улыбкой, что Алисе стало физически плохо. Она посмотрела на Сергея, пытаясь поймать его взгляд, передать ему весь ужас происходящего. Но он избегал ее глаз.
— Конечно, мам, проходите, — проговорил он, принимая чемоданы от отца. — Сколько угодно.
— Мы вам не помешаем? — с фальшивой заботой в голосе спросила Людмила Петровна, глядя прямо на Алису.
Та стояла, прислонившись к косяку двери в гостиную, и молчала. Что она могла сказать? «Нет, уезжайте в гостиницу»? Это дало бы им новые козыри в их игре: «Невестка выгнала на улицу стариков в беде!».
— Разве у вас есть выбор? — наконец холодно произнесла она.
Свекровь проигнорировала колкость и, как хозяйка, прошла вглубь квартиры.
— Ой, а вы так и не убрали осколки? — с притворным сочувствием заметила она, глядя на остатки вазы, все еще лежавшие на полу. — Бедная, ты совсем руки опустила. Не волнуйся, я тебе помогу навести порядок.
С этого момента кошмар стал реальностью. Людмила Петровна поселилась в гостиной, на раскладном диване, который она тут же принялась критиковать. Петр Иванович, человек тихий и во всем подчиняющийся жене, молча следовал за ней, как тень.
В первую же ночь Алиса проснулась от звука приглушенных голосов. Она вышла в коридор и увидела, что свет в гостиной включен. Дверь была приоткрыта, и доносился ровный гулкий голос Людмилы Петровны. Она разговаривала по телефону.
— Да, я уже на месте... Нет, пока ничего конкретного, но почва благодатная. Девушка явно в стрессе, плачет по ночам, вещи не убирает... Нет, я пока не трогала, надо действовать тоньше... Думаю, пару недель хватит, чтобы собрать достаточно. Главное — заручиться поддержкой сына, а он уже на нашей стороне.
Алиса застыла, вжавшись в стену. Кровь стучала в висках. «Собирать достаточно». Это звучало как приговор.
На следующее утро началась настоящая психологическая пытка. Пока Сергей был на работе, свекровь взяла квартиру в осаду. Она постоянно находилась рядом с Алисой, ее присутствие ощущалось в каждом сантиметре пространства.
Алиса позвонила своей подруге Кате. Они разговаривали о простых вещах — о новых фильмах, о планах на выходные. Алиса, стараясь сохранять нормальный тон, пожаловалась, что Сергей их совсем забросил, и они стали чужими людьми.
— Просто иногда кажется, что мы разговариваем на разных языках, — сказала она, глядя в окно.
Как только она положила трубку, из-за ее спины раздался голос свекрови.
— Кому это ты жалуешься на моего сына? — Людмила Петровна стояла в дверях кухни с кастрюлей в руках. Ее лицо выражало праведный гнев. — Мужчины не любят, когда их выносят на публику. Ты сама его от себя отталкиваешь своими нытьем и подозрениями. Он же зашивается на работе, а ты тут с подружками сплетничаешь.
— Я не жаловалась, я просто констатировала факт! — возмутилась Алиса, чувствуя, как краснеет от бессильной ярости.
— Ага, конечно. «Стали чужими людьми». Я все слышала. И знаешь, что я думаю? — Свекровь подошла ближе, ее глаза сузились. — Я думаю, что тебе нужен повод. Ты получила квартиру и теперь ищешь способ избавиться от мужа, чтобы все было твое. Одна. Так?
— Это чудовищно! — выдохнула Алиса. — Вы просто выдергиваете слова из контекста!
— Контекст я понимаю прекрасно, — холодно парировала Людмила Петровна. — И поверь, окружающие его тоже поймут.
Однажды днем, застав квартиру пустой — свекор ушел в магазин, а свекровь, по ее словам, «прилегла отдохнуть», — Алиса решила проверить свои подозрения. Она на цыпочках подошла к дивану в гостиной. На прикроватном столике лежала открытая сумка Людмилы Петровны.
Сердце бешено колотилось. Она оглянулась и быстрым движением заглянула внутрь. Среди привычных женских мелочей лежала маленькая, дорогая записная книжка. Алиса откинула кожаную обложку. Внутри, аккуратным почерком, были выписаны даты, время и короткие фразы:
«12 октября. Вечер. Сидит в темноте, не включает свет. Плачет.»
«13 октября. Утром. Не убрана посуда с вечера. Говорила по телефону, жаловалась на мужа. Цитирую: "Мы стали чужими".»
«14 октября. Разговаривала с подругой, обсуждала, как "избавиться от чувства вины". Странная формулировка.»
И в самом низу последней страницы, подчеркнуто:
«Найти старые рецепты? У психолога? Подтверждение депрессии.»
Алиса отшатнулась, будто обожглась. Это было хуже, чем она могла предположить. Это было методичное, хладнокровное ведение досье. Из обрывков фраз, вырванных из контекста, из наблюдений за ее законным горем, они собирали пазл, который должен был изобразить ее невменяемой.
В этот момент скрипнула дверь в коридоре. Алиса резко отпрыгнула от сумки, прижав руку к груди, чтобы унять бешеный стук сердца. В комнату вошел Петр Иванович с пакетом из магазина. Он посмотрел на ее бледное, испуганное лицо, на мгновение задержал на ней взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. Но он молча прошел на кухню, не сказав ни слова.
Алиса поняла все. Она была не просто в ловушке. Она была под микроскопом. И каждый ее вздох, каждая слеза, каждая жалоба, вырванная болью, тут же записывалась, протоколировалась и ложилась в основу обвинительного заключения. Война перешла в тихую, подпольную фазу, и враг использовал ее же горе как главное оружие против нее.
Три дня. Три дня с момента того ужасающего открытия, с тех пор как она заглянула в записную книжку свекрови. Три дня Алиса прожила в состоянии постоянного, тошнотворного страха. Каждый ее вздох, каждое движение ощущались как под прицелом. Людмила Петровна стала еще слаще, еще заботливее, и от этого было еще страшнее. Она буквально вила вокруг невестки паутину, записывая в свой блокнотик каждую ее реакцию на эти удушающие объятия.
Алиса понимала — так больше продолжаться не может. Она не просто защищалась, она отступала. И враг занимал все новые позиции. Мысль о том, что ее могут попытаться объявить «недееспособной» или «недостойной наследницей», сводила с ума. Нужен был план. Нужен был профессионал.
Она нашла его по рекомендации Кати, через две степени рукопожатия, чтобы не оставить следов. Контора располагалась в современном бизнес-центре. Стекло и хром. Бездушный, но эффективный.
Юриста звали Виктория Сергеевна. Женщина лет сорока пяти, с идеально гладкой каштановой пучком и в безупречном строгом костюме. Ее рукопожатие было сухим и прохладным, а глаза — серыми, внимательными и совершенно лишенными эмоций. Они не выражали ни сочувствия, ни осущения. Они оценивали.
Алиса, нервно теребя край своей кофты, изложила все. Смерть матери. Завещание. Визит свекрови и разбитую вазу. Разговор с мужем и его предательскую позицию. Пропавшую серьгу. И, наконец, самое страшное — запись в блокноте.
Виктория Сергеевна слушала молча, изредка делая пометки на листе бумаги. Когда Алиса закончила, в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера.
— Давайте по порядку, — наконец произнесла юрист. Ее голос был ровным, как стена. — Завещание у вас на руках? Оно заверено нотариусом?
— Да, конечно, — кивнула Алиса. — Я уже вступила в права.
— Хорошо. Это основа. Теперь о главном. Ваша свекровь, судя по вс, действует по классической схеме давления с целью добиться добровольного отказа от имущества или его переоформления. Но раз она консультировалась у юриста насчет оспаривания, значит, рассматривает и силовой вариант.
Она отложила ручку и сложила пальцы домиком.
— Вам нужно быть готовой к тому, что она может попытаться признать вас недостойной наследницей. Основания — злостное уклонение от обязанностей по содержанию наследодателя, противоправные действия в его адрес... или в адрес других наследников. Были ли у вас конфликты с матерью? Особенно в последнее время? Что-то, что могли бы истолковать как «непочтительное отношение»?
Алиса почувствовала, как у нее перехватывает дыхание.
— Нет! Никогда! Мы с мамой были очень близки. Я ухаживала за ней до самого конца.
— Это хорошо. Но «непочтительность» — понятие растяжимое. Повысили голос? Не приехали в гости, когда она звонила? — Юрист внимательно посмотрела на нее. — Вам нужно быть готовой, что любую вашу мелкую оплошность могут раздуть до невероятных масштабов. Свидетели найдутся.
Алиса сглотнула. Она вспомнила, как в день, когда маме стало совсем плохо, она сорвалась на нее из-за разлитого лекарства. От усталости, от бессилия. Это видел соседка, зашедшая в тот момент.
— Было... но это не конфликт, я просто...
— Не оправдывайтесь, — холодно остановила ее Виктория Сергеевна. — Передо мной не надо. Я на вашей стороне. Но мне нужны все факты, даже неприятные. Далее. Ваше финансовое положение. Вы работаете?
— Да, я бухгалтер. Работаю удаленно.
— Стабильный доход? Есть долги, кредиты? Все это может быть использовано для создания образа «нестабильной», «безответственной» личности, которая может «промотать» наследство.
— У меня все в порядке! Никаких долгов!
— Прекрасно. Теперь самый деликатный момент. — Юрист откинулась на спинку кресла. — Вы упомянули, что у вас была депрессия после смерти матери. Обращались к специалисту?
Алису будто холодной водой окатили.
— Да... я ходила к психологу. Несколько сеансов. Но это же конфиденциально!
— Теоретически — да. Но если будет возбуждено судебное дело о вашей деспособности, ваше психическое здоровье может стать предметом экспертизы. Ваша свекровь уже намекает на вашу «неадекватность». Плач, неубранная квартира, разговоры о чувстве вины... Все это ляжет в основу ходатайства о проведении судебно-психиатрической экспертизы.
Алиса сжала руки так, что костяшки побелели. Комната поплыла перед глазами. Экспертиза. Это звучало как приговор. Как клеймо.
— Я... я не сумасшедшая, — прошептала она.
— Я в этом не сомневаюсь, — парировала юрист, и в ее голосе впервые прозвучала тень чего-то, похожего на человечность. — Но закон — это процедуры и доказательства. И вам нужно быть сильнее. Прекратить любое деструктивное поведение, на которое они могут сослаться. Прекратить жаловаться по телефону, при свидетелях, даже мужу. Держать дом в идеальном порядке. Вести себя как образцовая, здравомыслящая женщина. Вы должны лишить их любого повода.
Она сделала паузу, дав Алисе осознать сказанное.
— И последнее. Заблокируйте им доступ в квартиру. Смените замки. Сегодня же. Ищите свои сильные стороны. У вас есть друзья, коллеги, которые могут охарактеризовать вас положительно? Готовьтесь. Война, которую против вас начали, ведется по всем правилам. И если вы не хотите проиграть, вам придется играть лучше.
Алиса вышла из кабинета с тяжелой головой, но с четким планом. Страх никуда не делся, но его оттеснила новая эмоция — холодная, собранная решимость. Юрист не давала ей сладких обещаний. Она вручила ей оружие — информацию. И броню — дисциплину.
Она стояла на улице, глотая холодный воздух, и смотрела на поток машин. Она больше не была жертвой, за которой охотятся. Теперь она была солдатом, готовящимся к битве. И первый приказ был ясен: сменить замки. А потом... потом начать собирать свое досье. Не с записью чужих слез, а с фактами, документами и свидетельствами ее адекватности.
Война продолжалась, но теперь у нее был генерал. Пусть и с холодными глазами.
Звонок раздался в воскресенье утром. Сергей, хмурый, взял трубку домофона, пробормотал «ясно» и положил её на место. Он не смотрел на Алису, стоявшую в дверях кухни.
— Это мама. Они внизу. Сейчас подойдут.
—Кто «они»? — спросила Алиса, хотя в душе уже всё поняла.
—Мама, папа... и Лена с Виктором.
Лена, сестра Сергея, и её муж Виктор. Алисе стало плохо. Собрался весь цвет их семейного клана. Войска стягивались для решающего наступления.
Она хотела отказаться открывать, уйти, спрятаться. Но её остановила фраза юриста: «Вы должны лишить их любого повода». Бегство было бы истолковано как слабость, как подтверждение её «неадекватности». Нет. Она встретит их лицом к лицу.
Через пять минут они вошли — все пятеро. Людмила Петровна во главе, как генерал перед атакой. Пётр Иванович, как всегда, молчаливый, смотрел в пол. Лена, худая и вертлявая, сразу начала с любопытством оглядывать квартиру, а её муж Виктор, грузный мужчина, расселся в кресле, заняв сразу всё пространство.
Сергей стоял у окна, скрестив руки на груди, — живой символ его нейтралитета, который всегда был на стороне сильнейшего.
— Ну что, — начала Людмила Петровна без предисловий, садясь на диван. — Мы собрались здесь, как близкие люди, чтобы обсудить нашу общую проблему.
— У меня нет общих проблем с вами, — тихо, но чётко сказала Алиса, оставаясь стоять в центре комнаты. Она чувствовала, как дрожат колени, но заставила себя выпрямиться.
— Вот видишь, Сергей? — свекровь бросила сыну укоризненный взгляд. — Она даже не пытается найти общий язык. Но мы попытаемся. Алиса, дорогая, мы все понимаем, что ты переживаешь. Смерть матери — это страшный удар. И мы видим, что ты не справляешься.
— Я прекрасно справляюсь.
—Одинокая женщина в такой большой квартире... — вступила Лена, слащаво улыбаясь. — Это же постоянный стресс. Мы беспокоимся о тебе. Мама права.
— Я не одинока. У меня есть муж, — Алиса посмотрела на Сергея, но он упорно смотрел в окно.
— Муж, который целыми днями на работе, чтобы содержать семью! — голос Людмилы Петровны зазвенел. — А ты? Сидишь тут в четырёх стенах, плачешь, вещи мамины перебираешь... Это нездорово, Алиса! Мы видели, в каком состоянии квартира. Осколки до сих пор на полу! Это ненормально!
Алиса почувствовала, как по спине бегут мурашки. Они используют её горе против неё, переворачивая всё с ног на голову.
— Эти осколки — напоминание о том, как вы пришли в мой дом и начали его разрушать. С самого первого дня.
—Опять ты всё перекручиваешь! — всплеснула руками свекровь. — Я пришла поддержать тебя! А в ответ — истерика и обвинения! Сергей, ты же сам видел её состояние! Она и тебе жизнь медом не кажет! Постоянные скандалы, подозрения...
— Хватит, — тихо сказал Сергей, не поворачиваясь.
—Нет, не хватит! — Людмила Петровна встала, её лицо исказилось гневом. — Мы предлагаем тебе выход, глупая ты девчонка! Мы, семья, готовы взять на себя эту обузу! Переоформи квартиру на нас, мы будем ей распоряжаться по-семейному, справедливо. Мы сделаем здесь хороший ремонт, ты сможешь жить здесь же, мы тебя не выгоним! Это же великодушное предложение!
В комнате повисла оглушительная тишина. Даже Лена перестала улыбаться. Они все смотрели на Алису, ожидая её реакции. Это был ультиматум, завернутый в фальшивую заботу.
Алиса медленно перевела взгляд с Людмилы Петровны на Сергея, на Лену, на смущённого Петра Ивановича, на довольного Виктора. И вдруг вся её ярость, весь страх и боль превратились в нечто холодное и твёрдое.
— Великодушное предложение? — её голос прозвучал на удивление спокойно. — Вы называете великодушием попытку отобрать у меня единственное, что осталось от моей матери? Вы, которые пришли сюда как мародёры на пепелище? Вы, которые в моём горе увидели только возможность поживиться?
— Как ты смеешь! — закричала Людмила Петровна.
—Я смею! — голос Алисы набрал силу, но не сорвался на крик. В нём была сталь. — Потому что это мой дом. Законный. А вы — наглые, жадные люди, которые не уважают ни чужую боль, ни чужую память. Вы думаете только о себе. И знаете что? Мне вас жаль.
Она посмотрела прямо на Сергея.
—И тебя жаль больше всех. Ты стоишь и смотришь в окно, пока твоя мать пытается разорить твою же жену. Ты так боишься её, что готов пожертвовать мной? Или ты тоже уже подсчитал, сколько квадратных метров тебе достанется?
Сергей резко обернулся. Его лицо было бледным от злости и стыда.
—Замолчи, Алиса!
—Нет, не замолчу. Вы хотели семейный совет? Получите. Выслушайте меня все. Квартиру свою я вам не отдам. Ни за что. Никогда. Вы можете пытаться давить на меня, собирать свои грязные справки, строить из меня сумасшедшую. Но я вас предупреждаю — я готова. И я буду бороться за свой дом до конца. А теперь — все, вон из моего дома.
Людмила Петровна стояла, тяжело дыша. В её глазах бушевала ненависть.
—Ты пожалеешь об этих словах. Очень пожалеешь. Мы подадим в суд. Мы докажем, что ты невменяемая!
—Попробуйте, — бросила ей Алиса и, развернувшись, пошла в спальню, не оглядываясь.
Она услышала за спиной сдавленный возглас свекрови, бормотание Лены и тяжёлые шаги. Хлопок входной двери прозвучал громоподобно.
Алиса заперлась в спальне, прислонилась лбом к прохладной поверхности двери и наконец позволила себе дрожать. Она только что сожгла все мосты. Но она также впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему сильной. Битва была проиграна, но война только начиналась. И она больше не собиралась отступать.
Тишина, наступившая после хлопка входной двери, была оглушительной. Алиса стояла, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности спальни, и вся дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Адреналин, подпитывавший ее во время схватки, отступал, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и боли, теплился крошечный огонек — гордость за себя. Она сказала все, что думала. В лицо. Не опустив глаз.
Она слышала за дверью тяжелые, раздраженные шаги Сергея. Он ходил по гостиной из угла в угол, как раненый зверь. Она понимала, что разговор неизбежен. И он будет страшнее, чем сцена со всей его родней.
Через полчаса дверь в спальню открылась. Сергей стоял на пороге. Его лицо было серым, глаза потухшими. В руках он сжимал свой паспорт.
— Нужно поговорить, — его голос был хриплым и безжизненным.
— Говори, — Алиса не повернулась, продолжая смотреть в окно на темнеющее небо.
— Ты перешла все границы. То, что ты там устроила... по отношению к моей матери... к моей семье...
— Моя мама тоже была моей семьей! — резко обернулась она. — Или ее память ничего не значит?
— Не своди к этому! — он резко взмахнул рукой. — Речь не о твоей маме! Речь о живых людях! О моих родителях! Ты выставила их полными мерзавцами!
— А кем же их еще выставлять, Сергей? Скажи, я действительно что-то перепутала? Они не приходили сюда делить мою квартиру? Твоя мать не вела против меня досье? Не воровала мои вещи?
— Хватит про это досье! — он кричал, и в его крике слышалась беспомощность. — Может, она просто записывала, как тебе помочь? Ты не в себе, Алиса! Я сам это вижу! Ты стала другой! Злой, подозрительной, невыносимой!
Алиса смотрела на него и вдруг поняла. Он не притворялся. Он действительно верил в эту картину, которую так старательно рисовала его мать. Он видел не ее боль, а ее «истерики». Не ее борьбу за свой дом, а ее «агрессию» к его родне.
— Я стала такой, потому что меня предали, — тихо сказала она. — Самый близкий человек оказался по другую сторону баррикады.
— Никакой баррикады нет! — он подошел ближе, и в его глазах она наконец увидела не злость, а отчаяние. — Я разрываюсь между вами! Понимаешь? Я не могу выбирать между женой и матерью!
— Но ты уже сделал свой выбор, Сергей. Ты выбрал их. Ты всегда выбираешь их. Ты молчал, когда она оскорбляла меня. Ты оправдывал ее, когда она воровала. Ты стоял в стороне, когда они все набросились на меня, как стая голодных волков. Твой выбор — это твое молчание.
Он тяжело дышал, глядя на нее. Казалось, он вот-вот взорвется. Но вместо крика он произнес слова обреченно и тихо, положив паспорт на комод.
— Я не могу так больше. Я ухожу.
В комнате повисла мертвая тишина. Алиса ждала этого, но от прямого удара все равно перехватило дыхание.
— Уходишь к ним? — ее собственный голос показался ей чужим.
— Я ухожу от этого кошмара! От скандалов, от упреков, от этой вечной войны за стенами! Мама права — мы не пара. Ты не хочешь идти на компромисс, ты не хочешь думать о семье.
— О какой семье ты говоришь? О семье, которая хочет меня уничтожить и обобрать?
— Видишь? — он горько усмехнулся. — Опять ты за свое. Ладно. У меня есть условия. Ультиматум, если хочешь.
Он сделал паузу, собираясь с духом.
— Или ты идешь на мировую с моими родителями. Сама звонишь маме, извиняешься за сегодняшний спектакль, и мы все вместе находим какое-то решение по квартире. Цивилизованно. Или... или мы расстаемся. Окончательно.
Алиса слушала и не верила своим ушам. Он предлагал ей капитулировать. Приползти на коленях к тем, кто хотел ее уничтожить, и добровольно отдать им все, что у нее осталось.
— И что же это за «цивилизованное решение»? — спросила она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Я отдаю им квартиру, а они разрешают мне в ней жить? Как мило с их стороны.
— Не обязательно отдавать! Можно переоформить доли, сделать все по закону...
— Нет.
— Что? — он не понял.
— Я сказала нет, Сергей. Никаких извинений. Никаких «решений». Никаких долей. Это мой дом. И я его никому не отдам. Ни тебе, ни твоей жадной семейке.
Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В его глазах погасла последняя искра надежды.
— Тогда все кончено. Я заберу свои вещи завтра.
Он развернулся и вышел из спальни. Через минуту Алиса услышала, как хлопнула входная дверь. На этот раз — тихо, будто захлопнулась крышка гроба.
Она медленно опустилась на пол, обхватив колени руками. Громких рыданий не было. Была только тихая, всепоглощающая пустота. Брак, который она когда-то считала прочным, рассыпался в прах за несколько недель. Одиночество, которого она так боялась, наступило.
Ее взгляд упал на старую коробку с мамиными вещами, стоявшую в углу. Та самая, с которой начался кошмар в день визита свекрови. Механически, почти не думая, она потянулась к ней и открыла. Фотографии, письма, открытки... Она перебирала их пальцами, ища утешения в прикосновении к тому, что осталось от самого близкого человека.
И тут ее пальцы наткнулись на что-то твердое, спрятанное под стопкой писем. Небольшой, кожаный блокнот с потертой обложкой. Мамин дневник. Тот самый, который она вела в последние годы. Алиса никогда не решалась его читать, уважая ее личное пространство.
Сейчас, в состоянии полного отчаяния, она осторожно открыла его. Листала страницы, наполненные бытовыми заботами, воспоминаниями, размышлениями о жизни. И вдруг ее взгляд зацепился за знакомое имя. Людмила.
Она начала читать быстрее, сердце бешено колотясь в груди. Запись была сделана около года назад.
«Сегодня снова виделась с Людмилой. Все такая же сладкая, как варенье с горчинкой. Все пыталась выведать, не собираюсь ли я переписать квартиру на Алису. Говорила, что молодым нужна помощь, а мы, старики, должны думать о будущем семьи. Семья у нее, видимо, только она и ее сынок. Спросила, не беспокоит ли меня психическое состояние Алисы, мол, молодежь сейчас нервная. Я ей прямо сказала — не твое дело. Ушла обиженная. А потом звонил Петр, извинялся за нее. Бедный мужчина, всю жизнь с ней мучится. Случайно проговорился, что у Людмилы в молодости были "проблемы с законом", какая-то афера с финансовыми пирамидами в лихие 90-е. Суд, условный срок. Петр умолял никому не рассказывать, особенно Сергею. Он об этом не знает и не должен узнать. Интересно, а сама-то Людмила помнит об этом? Или решила, что все уже забылось?»
Алиса перечитала запись еще раз, потом еще. Ее пальцы сжали тонкую бумагу так, что она смялась. Пустота внутри вдруг заполнилась новым чувством — не надеждой, нет. Холодной, безжалостной яростью.
Вот оно. Слабое место в броне ее врага. Тот самый «скелет в шкафу», о котором так красноречиво говорила юрист.
Сергей сделал свой выбор. И она сделает свой. Больше никаких слез. Только холодный расчет.
Она аккуратно закрыла дневник и прижала его к груди. Война была проиграна на одном фронте. Но на другом она только что получила оружие, способное изменить все.
Тишина, наступившая после ухода Сергея, была иной — тяжелой, но чистой. Без примеси страха и ожидания новых упреков. Алиса стояла посреди гостиной, держа в руках мамин дневник, и чувствовала не ярость, не желание мести, а странное, леденящее спокойствие. Она знала, что должна сделать. И знала, как.
Она не стала звонить. Текстовое сообщение, сухое и не допускающее возражений, было идеальным оружием в данной ситуации. Она написала Людмиле Петровне и Сергею, приглашая их на окончательный разговор. Сегодня. В шесть вечера. Без лишних глаз и ушей. Только они трое.
Ровно в шесть в дверь позвонили. Алиса медленно подошла, глубоко вдохнула и открыла. На пороге стояли они. Людмила Петровна — с напыженным видом победительницы, уже готовой диктовать условия капитуляции. Сергей — бледный, с опущенными глазами, выглядел так, будто шел на эшафот.
— Ну что, одумалась? — с порога бросила свекровь, проходя в гостиную и снимая пальто, будто была у себя дома. — Решила все-таки извиниться и вести себя по-человечески?
Алиса молча закрыла дверь и прошла за ними. Она не предложила сесть. Она осталась стоять напротив них, спокойно положив руку на спинку маминого кресла.
— Извиняться я не собираюсь, — ее голос был ровным и тихим, но каждое слово падало, как камень. — Я собрала вас здесь, чтобы поставить точку в этой грязной истории.
Людмила Петровна фыркнула и бросила многозначительный взгляд на Сергея, мол, «видишь, как она с нами разговаривает».
— Точку будем ставить мы, дорогая. И, поверь, тебе она не понравится. После твоего вчерашнего представления мы уже подали документы...
— В суд? — перебила ее Алиса. — С требованием признать меня недостойной наследницей? Или недееспособной? На основании того, что я плакала по своей умершей матери и не убрала сразу осколки вазы, которую вы разбили нарочно?
— Доказательства есть! — злорадно выкрикнула Людмила Петровна. — И свидетели! Твое неадекватное поведение, твои истерики...
— Замолчи, мама, — неожиданно тихо сказал Сергей.
Все посмотрели на него. Он поднял глаза на Алису, и в них читалась мука.
— Алиса, давай без этого. Зачем ты нас позвала? Чтобы еще раз все обострить?
— Я позвала вас, чтобы дать вам последний шанс, — ответила Алиса, и ее спокойствие, наконец, начало выводить из себя свекровь.
— Это нам шанс? Мне? Да ты с ума сошла окончательно!
— Нет, Людмила Петровна. С умом все в порядке. А вот с вашей биографией — вопросы.
Она медленно подняла мамин дневник. Лицо свекрови не изменилось, она лишь с презрением скривила губы.
— Что это за детские игры? Ты теперь дневники читаешь?
— Иногда в них находится очень интересная информация, — Алиса открыла блокнот на заранее заложенной странице. — Например, про финансовые пирамиды начала девяностых. Про некий «Клуб удачных вложений». И про суд. И про условный срок для некой Людмилы Петровны, которая тогда была просто Людой, амбициозной молодой особой с сомнительными моральными принципами.
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Людмила Петровна замерла. Ее уверенность куда-то испарилась, оставив на лице маску изумления и растущего ужаса. Она бросила быстрый, панический взгляд на мужа, но Петр Иванович, как всегда, смотрел в пол.
— Что... что за чушь ты несешь? — попыталась она выкрикнуть, но голос дрогнул.
— Это не чушь, — холодно парировала Алиса. — Это факт, о котором ваш муж умолял мою маму никогда никому не рассказывать. Особенно вашему сыну. Он, я смотрю, и правда ничего не знает.
Сергей смотрел то на Алису, то на мать, и на его лице медленно проступало понимание.
— Мама? Что она говорит? Какой условный срок?
— Она врет! Все врет! — закричала Людмила Петровна, но в ее крике уже слышалась истерика. — Это клевета!
— Это легко проверить, — пожала плечами Алиса. — Архивы сохранились. Достаточно сделать запрос. И представить эти сведения, например, в суд. Вместе с моим встречным иском о клевете и попытке мошенничества. Как вы думаете, чье «неадекватное поведение» вызовет больше вопросов у судьи? Мои слезы или ваша судимость за финансовые махинации?
Людмила Петровна молчала. Она смотрела на Алису расширенными от ужаса глазами. Все ее планы, все ее уверенность рухнули в одно мгновение. Ее тайна, которую она так тщательно скрывала все эти годы, была вытащена на свет.
— И что ты хочешь? — прошипела она наконец. — Денег?
— Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое, — просто сказала Алиса. — Навсегда. Вы отзываете все свои претензии и заявления. Вы прекращаете какие-либо попытки связаться со мной, оскорблять меня или влиять на мою жизнь. Вы забываете дорогу в мой дом. И вы забываете о существовании этой квартиры.
Она перевела взгляд на Сергея.
— А ты... ты сделал свой выбор. Я его принимаю. Забери свои вещи, которые остались, и уходи. Наше общение окончено.
Сергей стоял, опустив голову. Он больше не смотрел на мать. Казалось, он сжался от стыда.
— А если мы не согласны? — слабо попыталась сопротивляться Людмила Петровна.
— Тогда завтра же копии этих записей и официальный запрос в архив получат все ваши знакомые, соседи и коллеги по обществу садоводов. А я, как законная владелица этой квартиры, подам на вас в суд за клевету и нарушение права на неприкосновенность частной жизни. У меня есть все доказательства ваших визитов и записей. И поверьте, судимость ваша всплывет. Вам это надо?
Больше это были не пустые угрозы. Это была холодная, выверенная реальность. Людмила Петровна поняла, что проиграла. Окончательно и бесповоротно. Вся ее спесь сдулась, оставив лишь жалкую, испуганную женщину.
Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, не глядя ни на кого, потянулась к своему пальто.
— Я... я заберу вещи завтра, — глухо сказал Сергей и, не прощаясь, последовал за матерью.
Алиса не стала их провожать. Она подошла к окну и смотрела, как две фигуры выходят из подъезда и медленно идут по темной улице, не глядя друг на друга. Она не чувствовала триумфа. Только огромную, всепоглощающую усталость и горькое осознание цены, которую ей пришлось заплатить за свой покой.
Она повернулась и посмотрела на осколки вазы, все еще лежавшие на полу. Затем твердыми шагами подошла к шкафу, достала совок и веник. Она аккуратно, тщательно собрала каждый, даже самый мелкий осколок хрусталя, и выбросила их в мусорное ведро.
Потом подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, сметая запах страха, лжи и чужих духов.
Война была окончена.