Осень 1979-го. Якутская тайга окутана туманом, который уносит людей. Майор милиции идёт искать пропавшего сына — и находит то, что не должно существовать.
Осень 1979 года пришла в якутский поселок Ус-Хатын тихо и беспросветно. Она принесла с собой не только багрянец на лиственницах и хрустящий утренний ледок на лужах, но и нечто иное. Нечто, что заставляло людей запирать двери на засовы с закатом. Туман.
Он стелился по низинам, вязкий, молочно-белый, неестественно плотный. И уносил с собой людей. Не всех подряд, а выборочно, словно собирал некую жатву. Они уходили в магазин за хлебом или в гараж за инструментом и не возвращались. А спустя дни, когда пелена рассеивалась, охотники натыкались на их тела в тайге. Бледные, восковые, с двумя аккуратными, как от иглы, отверстиями на шее и без единой капли крови внутри.
Поселок зашептался. Из уст в уста поползло старое, как сама тайга, слово — «уор». Вампир. Власти списывали на банду мародеров или нападение диких зверей, но в глубине души каждый знал: зверь здесь не тот, что бегает на четырех лапах.
Майор милиции Алгый Кыльяров, человек с лицом, высеченным из базальта, в вампиров не верил. Он верил в факты, в логику, в следы на земле. Но следов не было. Только туман. Его якутская кровь, знающая тысячи легенд, бунтовала, но разум отказывался капитулировать перед чепухой. Он пропадал на работе сутками, возвращался затемно, пахший махоркой и бессилием.
Его сыну, семнадцатилетнему Денису, было не до легенд. Он видел, как отец, всегда бывший для него скалой, превращался в тень. Тоска по отцу, по его вниманию, по его гордому кивку в сторону «помощника», жгла изнутри сильнее любого страха перед неведомым. Идея родилась отчаянная и глупая, как и положено идее семнадцатилетних. Они вчетвером — Денис, братья Саня и Коля и тихий Артем — решают уйти в тайгу с ночевкой. Не просто так. Они поставят палатку на старом стойбище, где последний раз видели одного из пропавших. Найдут зацепку, улику, которую посмотрели бы взрослые. И тогда отец посмотрит на него не как на ребенка, а как на равного.
Они ушли в пятницу, после уроков. В субботу опустился туман.
Когда Алгый, измученный ночным облавом на спекулянтов, обнаружил на столе записку, мир для него сузился до размеров клочка бумаги.
«Пап, мы с ребятами в тайге, у старого стойбища. Не волнуйся. Найдем что-нибудь для тебя. Денис».
Холодная волна страха сменилась адским жаром ярости. Родительская ярость — чувство слепое и всесокрушающее.
Он не пошел в отдел. Он позвал одного человека — Тимура, своего друга со времен службы в армии, охотника, в чьей верности и хладнокровии не сомневался.
— Дети пропали. Собирайся. — бросил он в трубку.
Через час они уже уходили в тайгу, за спинами — рюкзаки, в руках — надежные «тулки», старые двустволки, проверенные охотой и годами.
Ружья брали не против вампиров. Против всего, что могло притворяться ими.
Тайга встретила их гробовым молчанием. Даже ветер не шелестел хвоей. Воздух был густым и сладковатым, с примесью тления.
На вторую ночь, не в силах сомкнуть глаз, они сидели у потухающего костра. И тут небо на севере зацвело. Сначала бледно-зеленой полосой, потом оно вспыхнуло фантасмагорией красок: сиреневые сполохи, алые языки, изумрудные завесы. Северное сияние плясало в безмолвной вышине, холодное и величественное.
— Смотри, — хрипло произнес Тимур, запрокинув голову. — Как будто небо раненый зверь. Истекает светом вместо крови.
Алгый молчал, сжав кулаки.
— Помнишь, в армии, под Мурманском, мы такое же видели? — Тимур потянулся за кисетом. — Тогда ты сказал, что это природа показывает нам, кто в доме хозяин. Что все наши законы и уставы — пыль перед этим.
— Помню, — отозвался Алгый. — И сейчас тоже думаю. Мы ищем человека. Убийцу. А что, если это… не человек? Что, если это просто… явление? Как гроза или землетрясение. Берет, потому что должно брать. И мы против этого — ничто.
— Люди не должны просто так пропадать, Алгый. Не должны. У всего должна быть причина. Или цель. — Голос Тимура прозвучал с редкой для него неуверенностью.
— Цель? — Алгый горько усмехнулся. — У тайги есть цель? У сияния? Они просто есть. А мы в них — случайность. Пылинка. Мой сын… — его голос сорвался. — Мой сын для этой штуки мог оказаться просто пылинкой на пути.
Они замолчали, глядя, как небесный пожар медленно угасал, не оставив ни следа, ни ответа. Бессилие висело между ними тяжелее ружейных стволов.
На следующую ночь, у ручья, они услышали шаги. Медленные, тяжелые, будто кто-то волочил по мху мокрый мешок. Они обхватывали лагерь по кругу. Тимур вскинул ружье.
— Зверь? — прошептал он.
Алгый лишь покачал головой. Зверь пахнет. Это не пахло ничем. Только холодом.
Шаги стихли под утро. А вместе с ними исчезли и все звуки леса. Тайга затаилась, замерла, словно в ожидании приговора.
Неделя поисков превратилась в кошмар наяву. Они кричали имена, палили в воздух, оставляли зарубки. Бесполезно. Таежная глушь поглощала их усилия, как губка. Отчаяние Алгыя било о каменное спокойствие Тимура, порождая тихую, глухую вражду. Они уже почти не разговаривали.
И вот, когда силы были на исходе, они наткнулись на избу. Постройка, почерневшая от времени и непогоды, стояла на пригорке, словно вырастая из самой земли. Ее считали заброшенной с тех пор, как пять лет назад пропал без вести егерь Иннокентий.
Но из трубы шел дым.
Дверь открыл сам Иннокентий. Высокий, иссохший, как таежный кедр, старик с глазами цвета мутного янтаря. Он был жив.
— Людей не видел. Живности тоже. Живу тихо. — буркнул он в ответ на вопросы мужчин. Голос его скрипел, как старая ветка.
Алгый, заглянув в тусклую глубину избы, увидел связки сушеных трав, странные знаки, вырезанные на притолоке, и старинное, допотопное ружье в углу. Подозрения, отточенные годами работы, вспыхнули с новой силой. Этот отшельник, этот дикарь знает. Он — ключ.
— Ты что тут один, как сыч, сидишь? Люди пропадают! Дети! — голос Алгыя дрогнул.
Иннокентий медленно повернулся к нему. Его взгляд был бездонным и печальным.
— Не все твари в тайге на четвереньках ходят, майор. И не от всех ружье спасет. Вам бы назад, к своим очагам. Вы тут чужие.
— А ты тут свой? — вскипел Алгый. — Или ты сам с ними, с этими тварями?
Старик ничего не ответил. Он лишь покачал головой и отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.
Ночью Алгый не спал. Он сидел у прогоревшего камина, слушая, как Тимур ворочается на полатях, а старик мерно посапывает за перегородкой. В голове стучало: он, он во всем виноват. Надо было обыскать избу, найти улики, прижать его…
Внезапно снаружи, прямо у стены, послышался звук. Не шаги. Тихий, влажный шорох, будто по мху проползало что-то огромное и липкое. Алгый схватил ружье и метнулся к запотевшему окошку.
В лунном свете, пробивавшемся сквозь пелену тумана, он это увидел.
Оно было высоким, неестественно тонким, словно тень, отброшенная под неправильным углом. Кожа его отливала перламутром влажной глины. Руки-плети волочились по земле, а на их концах не было кистей, лишь длинные, острые, полые внутри шипы, похожие на стилеты. Лица не было. Только гладкая, слепая маска с двумя вертикальными щелями на месте носа. Оно стояло, повернув «голову» к избе, и будто принюхивалось, выискивая… тепло. Жизнь.
Это не был вампир. Это было нечто иное. Древний фильтр, природный аномалит, порождение самой тайги, что дышит туманом и пьет не кровь, а саму суть жизни, оставляя лишь пустую оболочку. Оно было страшным в своей абсолютной, инопланетной инаковости.
Существо медленно попятилось и растворилось в белесой мгле.
Сердце Алгыя бешено колотилось. Он обернулся. Из-за перегородки стоял Иннокентий. В одной руке он держал свою старую берданку, в другой — связку засушенных, дымящихся кореньев. Дымок стелился по полу, горький и едкий.
— Увидел? — тихо спросил егерь. — Это — Хозяин Туманов. Не тварь. Стихия. Я не похищал твоего сына. Я его охранял. От этого. Моя семья… моя дочь… она ушла в туман десять лет назад.
И тут взгляд Алгыя упал на руку старика. На запястье, поверх загорелой кожи, тускло блеснул самодельный браслетик — сплетенные цветные провода. Такие же, из транзисторных деталей, Денис сделал себе и друзьям на кружке радиолюбителей.
Ледяная рука сжала горло майора. Он поднял глаза на Иннокентия. В мутных глазах старика не было ни вины, ни лжи. Только та же всепоглощающая, знакомая до боли тоска. Тоска отца, который десять лет жил в аду надежды.
В эту секунду снаружи, совсем близко, раздался слабый, сорванный крик. Подростковый. И знакомый.
Выстрел Тимура, спавшего у стены, пробил тишину и стекло окошка.
— Наружу! — заорал он, спросонок вскидывая ружье.
Алгый, не помня себя, рванулся к двери, вышибал ее плечом. Иннокентий кричал ему что-то, пытаясь удержать, но было поздно.
Майор выскочил в холодную, белую пелену. Туман обнял его, густой и непроглядный. Он бежал на звук, на тот обрывок голоса, зовя сына. Сзади гремели выстрелы — Тимур палил в белесую пустоту. Потом один из выстрелов вдруг оборвался, сменившись коротким, удушливым хрипом.
Алгый обернулся. Изба, Тимур, старик — все исчезло. Он остался один в этом безмолвном, слепом мире. И понял, что бежал не вперед. Он бежал по кругу.
Прямо перед ним, из тумана, медленно проступила высокая, тонкая фигура. Слепая маска была обращена к нему. Шипы на концах рук-плетей мягко коснулись таежного мха.
И туман сомкнулся.