Первым, кто поднял проблему адаптации русского инвалида в обществе, был, как ни странно, человек, который никогда не имел касательства к армии, сугубо гражданский - Николай Васильевич Гоголь.
Единственный положительный персонаж в его «Мёртвых душах» (1835), который не оказался безропотной скотиной, это - капитан Копейкин.
Увечный и убогий герой, который в итоге отомстил.
История о Копейкине вошла отдельной счастью в 10-ю главу первого тома. Этот вставной эпизод никак не связан с основной сюжетной линией поэмы, и является самостоятельным произведением.
Ко всему прочему, это – единственный фрагмент, который вызвал серьёзное цензурное вмешательство. Первая редакция повести была запрещена цензором А. Никитенко, но остальное содержание поэмы было одобрено цензурой. Однако Гоголь отказался печатать поэму без повести. По его мнению, «Это одно из лучших мест в поэме, и без него — прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить…», после чего отредактировал повесть, понизив социальный статус персонажей, убрав генералитет и политически острые моменты. Вторая редакция была разрешена.
Копейкин – офицер, капитан, участник Наполеоновских войн. В одном из сражений он лишился ноги и руки. Он прекрасно осознает, что «нужно работать бы, только рука-то у него, понимаете, левая», а остаться на иждивении старика-отца также невозможно: тот сам едва сводит концы с концами.
Искалеченный солдат решает отправиться в Петербург, «чтобы хлопотать по начальству, не будет ли какого вспоможенья» и рассказывает о своей беде генерал-аншефу. Тот видит, что «человек на деревяшке и правый рукав пустой пристегнут к мундиру» и предлагает явиться спустя несколько дней.
Обрадованный Копейкин, думая, что вот-вот получит желанный пенсион, транжирит последние деньги и гуляет «во всю лопатку». Однако, вторичное посещение приёмной господина министра, где «народу – как бобов на тарелке», не приносят Копейкину ничего, кроме разочарования. Его самого нет (укатил за границу), а без «без разрешения высшего начальства» вопрос решить не можно. Терпение капитана на исходе и, к тому же, заканчиваются средства. Банально не на что жить в столице!
Каждый раз, проходя мимо модного ресторана или лавки с деликатесами, он испытывает сильнейшее мучение – «слюнки текут, а он жди».
Третье посещение приёмной уже недовольного проволочками Копейкина приводит в бешенство – он поднимает настоящий бунт и его выдворяют и из приёмной, и из города. Увозят в неизвестном направлении.
Вести о капитане Копейкине могли бы кануть в Лету, если бы спустя два месяца в округе не поползли слухи о появлении разбойничьей шайки, атаманом которой стал главный герой. При этом, как одноногий и однорукий умудряется наводить ужас на окружающих, неизвестно.
Капитан Копейкин – немного дьявол (и за него поначалу принимают Чичикова). Он – могучий символ духовного сопротивления.
Чуть позже в русской литературе появляется ещё один инвалид. Но не как бунтарь.
В знаменитом некрасовском «Кому на Руси жить хорошо» (1863 – 1877) есть персонаж, солдат Овсянников «вёрст на двадцать в окружности знакомый мужикам». Он - герой Крымской войны и обороны Севастополя, в частности, где «солдатик лил кровь», но до сих пор жив! И в этом его счастье от противного (счастлив он по сравнению с мёртвыми).
Это – продолжение копейкинской темы.
Георгиевский кавалер, Овсянников чудом выжил в чудовищных бомбардировках и ожесточённых штурмах, потеряв при этом обе ноги –
Только горами не двигали
А на редуты как прыгали!
Зайцами, белками, дикими кошками.
Там и простился я с ножками,
С адского грохоту, свисту оглох,
С русского голоду чуть не подох!
Овсянников – «хрупок на ноги, высок и тощ до крайности», поскольку ведёт полунищенскую жизнь, ходя с Георгиевским крестом по людям. В результате на нём «сюртук с медалями висел как на шесте».
Ну-тка, с редута-то с первого номеру,
Ну-тка, с Георгием - по миру, по миру!
Кормился старик тем, что «Москву да Кремль показывал», «райком», а когда инструмент испортился, вынужден был приобрести три жёлтенькие ложечки, на которых стал играть, исполняя немудрёную песенку. Единственной помощницей и поддержкой служивого была сиротка-племянница Устинья.
Практически все, кого он встречал, отворачивались от Овсянникова. У богатого «чуть не подняли на рогатину». При этом оскотинившийся хозяин-вор, пожалел копейку:
Нет у бедного
Гроша медного:
«Не взыщи солдат!»
- «И не надо, брат!»
Единственные люди, которых солдат помянул добрым словом – «трёх Матрён, да Луку с Петром» -
У Луки с Петром
Табачку нюхнём,
А у трех Матрён
Провиант найдём.
Овсянникову не дали полагающейся по закону полной пенсии за ранения. О такой незаслуженной обиде рассказывает Клим–
А пенциону полного
Не вышло, забракованы
Все раны старика;
Взглянул помощник лекаря,
Сказал: «Второразрядные!
По ним и пенцион».
Обезноженный и израненный, он все еще мечтает получить от государства «пенцию», но, увы!
Ему бы в Питер надобно
До комитета раненых,-
Пеш до Москвы дотянется,
А дальше как? Чугунка-то
Кусаться начала!
Это – чрезвычайно важная тема в русской литературе, которая удивительным образом сопряжена с аналогичной темой в британской. В «Казарменных балладах» (1892) Р. Киплинга есть персонаж Билли, бывалый солдат, который бился со своими однополчанами «как черти, в пески и грязи».
Зовут меня Билли.
Мне трубы трубили,
Когда я на Ниле
Заканчивал тур.
Бывал я в Канпуре,
Бывал в Сингапуре
И в прочих местах
С окончанием «-пур».
А теперь он находится у «Гранд Метрополя» с поручением доставить пакет и рад любой монетке, которая «имеет значение».
Огромные потери, какие понесла Россия в Первой мировой войне и приход к власти большевиков, поставили крест на полагающихся выплатах увечным воинам.
Русский инвалид – тема нелюбимая и для советских властей в послевоенный период. Если он не вернулся в строй и не стал Маресьевым, то для власти он – «чёрная метка». Напоминание о том, что было близко поражение (и это ему никогда не прощают).
Вспомним, какое огромное количество безногих и безруких инвалидов, не имевших вообще никаких наград, скиталось по матушке-России в 1940-50-е годы.
Они были как бельмо на глазу – и арестовать неловко, и удовлетворить все претензии невозможно.
«Спасибо, конечно, старина… Но, лучше, чтобы тебя не было!»