— Катюш, привет! Это Марина. Андрюши нет?
Катя мысленно закатила глаза, вытирая руки о кухонное полотенце. Звонок золовки в конце апреля означал только одно — приближение сезона летнего паломничества.
— Привет, Марин. Он в душе. Что-то срочное?
— Да нет, не то чтобы… Я по приятному поводу! — голос в трубке зазвенел от плохо скрываемого торжества. — Билеты взяла! Едем к вам с первого июня! Представляешь, в этот раз удалось урвать на поезд, а то в прошлом году с автобусом так намучились. Детишки уже чемоданы пакуют, считают дни до встречи с морем!
Катя замерла. Не «можно ли мы приедем», не «удобно ли вам будет», а просто — «билеты взяла». Как будто докладывала о покупке хлеба. Словно ее дом был не частной собственностью, а филиалом сочинского пансионата, работающего по системе «все включено для родственников». Пять лет. Пять лет подряд каждое лето ее двухэтажный домик, построенный на ипотечные деньги и отделанный на сбережения от трехлетней работы без отпусков, превращался в шумный, грязный и разорительный табор.
Она молчала, а Марина продолжала щебетать:
— Ты там нам комнатку на втором этаже освободи, ту, что с балконом, ладно? Дети так любят там вечером сидеть. И еще, Катюш, ты не могла бы посмотреть, сколько у вас там на рынке черешня стоит? А то я думаю, может, в этом году варенья у вас наварить, домой забрать. У нас-то цены — с ума сойти!
Внутри Кати что-то оборвалось. Пружина, сжимавшаяся годами, с оглушительным треском лопнула. Хватит. Довольно. Она сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Марина. У меня не гостиница на побережье, а мой частный дом. Не надо ко мне наведываться каждое лето в гости на дармовщину.
На том конце провода повисла оглушительная тишина. Даже не тишина — вакуум. Катя почти физически ощущала, как у золовки отвисла челюсть.
— Что? — наконец выдавила Марина. Голос был чужим, ледяным.
— То, что слышала, — отрезала Катя, чувствуя, как по венам разливается странная, холодная решимость. — В этом году я никого не жду. Я хочу провести лето в своем доме, а не в общежитии. Так что сдавай билеты.
— Ты… ты это сейчас серьезно? — в голосе Марины смешались недоумение и плохо скрытая ярость. — Ты что себе позволяешь? Это дом моего брата!
— Это наш с ним общий дом, купленный в ипотеку, которую мы будем платить еще пятнадцать лет, — спокойно парировала Катя. — И в этом доме я тоже хозяйка. И я сказала — нет.
— Да как ты смеешь… Да Андрей… Он знает, что ты мне говоришь?! Я сейчас же ему позвоню! Он тебе устроит! — зашлась криком Марина.
— Устраивай, — Катя нажала на кнопку отбоя.
Руки мелко дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала это. Сказала то, что хотела сказать последние пять лет. Ощущение было двойственным: с одной стороны — огромное облегчение, будто с плеч свалился неподъемный груз. С другой — леденящий ужас от предчувствия последствий. А последствия не заставили себя ждать. Через минуту из ванной вылетел взмыленный Андрей с полотенцем, намотанным на бедрах. В глазах плескалась паника.
— Катя, ты что наделала?! Мне сейчас Марина звонила, она рыдает! Ты зачем ее обидела?
Катя посмотрела на мужа. Красивый, сильный, добрый. И абсолютно, катастрофически бесхребетный, когда дело касалось его родственников.
— Я ее обидела? Андрей, ты серьезно? Я всего лишь отказалась превращать свой дом в бесплатный отель на все лето. Пятый год подряд!
— Но это же семья! — выпалил он заученную фразу. — Куда им еще ехать? Они целый год этого отпуска ждут! Дети моря хотят!
— Прекрасно! В вашем городе есть турагентства! Пусть купят путевку в любой из сотен отелей на этом побережье! Почему они должны жить у нас? За наш счет!
— Ну что ты начинаешь… Какие такие расходы? — Андрей начал раздражаться. Он ненавидел эти разговоры. Ему было проще, чтобы Катя молча терпела, а он оставался хорошим братом и сыном.
— Расходы? — Катя усмехнулась. — Давай посчитаем. Прошлым летом они жили у нас полтора месяца. Коммуналка за воду и свет взлетела в три раза. Это раз. Продукты. Я не помню, чтобы Марина хоть раз сходила в магазин и забила холодильник на всю свою ораву. Зато я каждый день таскала сумки, чтобы прокормить пятерых лишних человек. Это два. Сломанный ими кондиционер, который мы чинили за свой счет. Это три. Постоянный шум, гам, грязь. Никакого личного пространства. Я после работы не могла отдохнуть в собственном доме, потому что по нему носились твои племянники, а твоя сестра командовала мной на моей же кухне! Это четыре. Мне продолжать?
Андрей съежился. Аргументы были неоспоримы.
— Ну… ладно, может, ты и права, — промямлил он. — Но нельзя же было так резко… Она же сестра моя. Обиделась.
— А когда она в прошлом году заявила, что у меня руки не из того места растут, потому что пироги не такие пышные, как у вашей мамы, она не боялась меня обидеть? — Катя скрестила руки на груди. — Когда ее дети разрисовали фломастерами новые обои в гостиной, а она сказала «ну это же дети», она думала о наших чувствах? Андрей, пойми, я больше так не могу. Это мой дом. Моя крепость. А они превращают ее в проходной двор.
— И что теперь делать? — растерянно спросил он. — Она уже билеты купила.
— Пусть сдает. Я сказала ей об этом.
— Катя, ты не понимаешь! Сейчас мама позвонит! Начнется…
Он не договорил. На его телефон, оставленный на столе, поступил звонок. На экране высветилось «Мама». Андрей страдальчески посмотрел на жену.
— Не бери, — твердо сказала Катя.
— Ты с ума сошла? Она же волноваться будет!
— Она будет не волноваться, а обрабатывать тебя. Я знаю этот сценарий. Сначала плач Марины, потом гневный звонок мамы. Не бери.
Андрей колебался. Он смотрел то на телефон, то на Катю. Его лицо выражало вселенскую скорбь человека, зажатого между молотом и наковальней. Наконец звонок прекратился.
— Вот видишь, — с облегчением выдохнул он. — Пронесло.
Но через тридцать секунд телефон зазвонил снова. И снова. И снова.
— Она не отстанет, — простонал Андрей и, не выдержав, схватил трубку. — Да, мам, привет…
Катя вышла на веранду. Она не хотела слышать этот разговор. Она и так знала его дословно. Свекровь, Тамара Семеновна, была женщиной властной и считала, что ее дети, даже сорокалетние, должны жить по ее указке. А ее указка гласила: семья — это святое. Под «семьей», правда, почему-то всегда подразумевались только ее дети, а их вторые половины были персоналом для обслуживания этого святого понятия.
Разговор длился минут двадцать. Катя слышала обрывки фраз мужа: «Мам, ну пойми…», «Катя тоже устает…», «Да нет, никто ее не настраивал…». Когда он вышел на веранду, на нем не было лица.
— Ну что? — спросила Катя без особой надежды.
— Она сказала, что если мы не примем Марину, я ей больше не сын, — глухо произнес Андрей.
— Классика, — хмыкнула Катя. — Манипуляция высшего уровня. Каждый год одно и то же.
— Это не одно и то же! В этот раз все серьезно! Она сказала… она сказала, что Катька твоя — эгоистка и змея, которую я пригрел на груди. Что ты специально хочешь поссорить меня с семьей!
— А ты что? — Катя заглянула ему в глаза. — Что ты ей ответил?
Андрей отвел взгляд.
— Я сказал, что мы что-нибудь придумаем…
— Что-нибудь придумаем? — голос Кати зазвенел от негодования. — Андрей! Я только что выдержала бой, я отстояла наши границы, а ты одним своим «что-нибудь придумаем» все слил! Ты снова дал им надежду!
— А что я должен был сказать?! Что моя жена выгоняет мою сестру с детьми на улицу?!
— Не на улицу, а в свой собственный дом! У них есть квартира, работа! Они не беженцы! Почему мы должны жертвовать своим комфортом, деньгами и нервами?
— Потому что это семья! — почти крикнул он.
Они стояли друг напротив друга, и Катя с горечью поняла, что между ними выросла стена. Стена из его страха обидеть маму, из его чувства вины перед сестрой, из его нежелания брать на себя ответственность.
Следующие два дня превратились в ад. Телефон Андрея разрывался от звонков и сообщений. Звонили тети, дяди, двоюродные братья. Все как один транслировали позицию Тамары Семеновны: Катя — монстр, Андрей — подкаблучник, бедная Марина с детьми вынуждена отменять долгожданный отпуск. Некоторые, особо сердобольные, предлагали «скинуться» Марине на съемное жилье, раз уж брат оказался таким неблагодарным. Это было особенно унизительно.
Андрей ходил чернее тучи. Он перестал разговаривать с Катей, лишь бросал на нее осуждающие взгляды. Он демонстративно громко вздыхал, разговаривая по телефону с родственниками, давая понять, кто в доме источник всех проблем. Катя чувствовала себя в изоляции. Но отступать не собиралась. Она слишком долго шла к этому решению.
На третий день вечером Андрей подошел к ней. Он выглядел измученным.
— Кать, — начал он примирительно. — Я все понимаю. Твои аргументы, твою усталость. Я был неправ, что не поддерживал тебя раньше.
Катя насторожилась. Такая резкая смена тактики не сулила ничего хорошего.
— Но пойми и ты меня, — продолжал он. — Это моя семья. Я не могу просто вычеркнуть их из жизни. Мама… у нее сердце больное. Я боюсь за нее.
— К чему ты клонишь? — прямо спросила Катя.
— Давай так. Пусть они приедут. В последний раз. Я тебе клянусь, это самый последний раз. Я сам с ними поговорю. Объясню, что ситуация изменилась. Я возьму все расходы на себя. Буду сам ходить за продуктами. Буду следить за детьми. Ты не будешь ни о чем беспокоиться. Просто потерпи еще немного. Ради меня. Ради сохранения мира в семье. А со следующего года — все, лавочка закрыта. Честное слово.
Он смотрел на нее щенячьими глазами, в которых плескалась такая мольба, что у Кати дрогнуло сердце. Может, он и правда все понял? Может, это действительно компромисс? Последняя жертва во имя будущего спокойствия. Она ненавидела себя за эту минутную слабость, но вид издерганного, несчастного мужа делал свое дело.
— Хорошо, — медленно выдохнула она. — Но при одном условии. Не полтора месяца, а ровно две недели. Четырнадцать дней. И потом они уезжают. Без всяких «задержаться еще на денек».
— Конечно! Конечно, Катюша! — Андрей просиял. — Две недели! Я сам им скажу. Спасибо тебе! Ты самая лучшая!
Он обнял ее, поцеловал. Катя не ответила на объятия. На душе было муторно. Она чувствовала, что совершает ошибку.
Вечером Андрей долго с кем-то переписывался, пряча телефон. Он выглядел довольным и умиротворенным. Катя, наоборот, чувствовала, как внутри нарастает глухая тревога. Она попыталась отвлечься, включила сериал, но мысли возвращались к предстоящему визиту. Она уже представляла себе разбросанные по всему дому вещи, крики детей, вечно недовольное лицо Марины и свои собственные стиснутые зубы.
Андрей ушел в душ, оставив телефон на журнальном столике. Катя никогда не позволяла себе проверять его гаджеты, считая это унизительным. Но сейчас что-то заставило ее протянуть руку. Экран загорелся от пришедшего уведомления. Это было не сообщение. Это было банковское пуш-уведомление.
«Перевод на сумму 50 000 рублей выполнен. Получатель: Марина Игоревна В.».
Время для Кати остановилось. Пятьдесят тысяч. Сумма, которую они откладывали на новую резину для машины. Он не просто уговорил ее. Он не просто сдался под напором. Он за ее спиной профинансировал приезд сестры. Он не решал проблему. Он оплатил ее продолжение. Вся его утренняя речь о «последнем разе», все клятвы и обещания оказались дешевым спектаклем.
Она сидела, не в силах отвести взгляд от экрана. Холодная, звенящая пустота заполнила грудь, вытесняя и обиду, и злость. Осталось только ледяное, кристально чистое понимание. Понимание того, что он не просто слаб. Он — предатель.
Дверь ванной открылась. Андрей вышел, улыбаясь, вытирая волосы полотенцем.
— Катюш, может, чаю выпьем? Что-то день сегодня такой напряженный был…
Он осекся, увидев ее лицо. Ее застывший взгляд был направлен на его телефон. Андрей проследил за ее взглядом, и улыбка медленно сползла с его лица. Он все понял. Паника снова исказила его черты.
— Катя… это не то, что ты думаешь! — залепетал он. — Она просила… у нее совсем денег нет на дорогу… я просто хотел помочь…
Катя медленно подняла на него глаза. В них больше не было ни любви, ни боли. Только спокойствие. Страшное, безжизненное спокойствие хирурга перед сложной, но необходимой ампутацией.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Для всех остальных 2 часть откроется завтра, чтобы не пропустить, нажмите ПОДПИСАТЬСЯ 🥰😊