На краю села Н., в ветхом домике под соломенной крышей, жили отставной писарь Иван Семёныч с женой Марфой Петровной. Жили бедно. Очень бедно. Того, что называется мукой, в доме не водилось уже третью неделю.
— Испеки хоть что-нибудь, — сказал Иван Семёныч, глядя в окно на серое небо.
Марфа Петровна вздохнула, поскребла по сусекам, собрала горсточку муки и испекла. Передержала в печи. Очень передержала. Получился колобок — круглый, желтоватый, в твёрдой корке.
Положили на окно. Колобок лежал и остывал. Было тихо. Где-то на улице пролаял пёс.
Иван Семёныч заснул в кресле с газетой. Марфа Петровна вязала чулок и думала о чём-то своём. Когда очнулись — колобка не было. Скатился.
— Ну и пусть, — сказал Иван Семёныч. — Всё равно есть его невозможно.
...
В учительской гимназии сидели двое: учитель греческого языка Волков и учитель географии Коваленко. Пили чай. Было душно и скучно.
— Представьте, — говорил Коваленко, — иду я вчера по лесу, вижу — катится что-то круглое. Думаю: мяч. Подхожу — колобок. Настоящий колобок. Лежит на тропинке.
— И что же вы? — спросил Волков, держа стакан обеими руками.
— Решил поднять. Укусить. Зубы обломал. Вот, смотрите.
Показал беззубый рот. Волков поморщился.
— Как бы чего не вышло, — пробормотал он. — Неизвестно откуда, неизвестно зачем... А вдруг циркуляр будет?
— Какой циркуляр?
— Ну... о колобках. Чтобы не трогали. Вы же не знаете.
Коваленко махнул рукой и вышел. Волков остался один, допил чай и посмотрел в окно. Моросил дождь.
...
В лесничестве сидел лесничий Топтыгин — крупный мужчина в форменном мундире, с орденом на груди. Перед ним стоял конторщик Зайцев — маленький, худенький, с обломанными зубами.
— Понимаете, Пётр Михайлыч, — говорил Зайцев, заикаясь, — я не нарочно. Я просто... ну, думал съесть. А он такой... твёрдый.
— Так вы его видели? — спросил Топтыгин.
— Да, Пётр Михайлыч. Катается по лесу. Все его боятся.
— Боятся? — Топтыгин усмехнулся. — Колобка боятся... Вздор какой.
На следующий день Топтыгин сам пошёл в лес. Встретил колобка у ручья. Попробовал укусить. Обломал все зубы. Вернулся домой, лёг в постель, смотрел в потолок. Жена спросила, что случилось. Он отмахнулся.
...
Прошло полгода. Колобок жил в лесу. Никто его не трогал. Все боялись. Звери привыкли есть ягоды и грибы. Зубов ни у кого не осталось, ножи все сломали. Преступности не стало — нечем было кусать и резать.
Колобок возил товары. Монополия. Много зарабатывал. Присылал гостинцы Ивану Семёнычу с Марфой Петровной.
Однажды пришли к старикам — Зайцев, Топтыгин, Волков. Принесли новое корыто, починили крышу, посадили крыжовник. Крыжовник был мелкий, кислый.
Иван Семёныч с женой сидели на лавке, смотрели на кусты.
— Красиво, — сказала Марфа Петровна.
— Да, — ответил Иван Семёныч и замолчал.
...
Летом по лесу стала ездить на велосипеде Лиса Патрикеевна — дочь отставного полковника, особа решительная, смеющаяся. Неприлично громко смеющаяся. Волков говорил: «Как бы чего не вышло».
Колобок влюбился.
— Это несерьёзно, — говорил ему Зайцев. — Как вы будете... ну, вместе?
— Что скажут? — вторил Топтыгин. Коваленко нарисовал карикатуру: Лиса и колобок в сметане. Но никому не показал. Зубов то нет.
А колобок никого не слушал. Встречался с Лисой Патрикеевной у пруда. Она смеялась, он катился рядом. Было тепло и хорошо.
От любви колобок размяк. Корка треснула.
...
Хоронили его быстро. Собрались все: Зайцев, Топтыгин, Волков, даже Иван Семёныч с женой пришли. Но опоздали — уже ничего не осталось. Только Коваленко не пришёл — вдруг чего не так выйдет.
После похорон звери отобрали у стариков корыто, сломали крышу, выкорчевали крыжовник. Иван Семёныч не возражал.
— Так и знал, — сказал он.
Вечером сидели на лавке. Марфа Петровна вязала чулок. Иван Семёныч смотрел на место, где рос крыжовник.
— А ведь хороший был, — сказала она.
— Кто? Крыжовник?
— Да нет... колобок.
Иван Семёныч не ответил. Стемнело. Где-то пролаял пёс. Было тихо и грустно, как всегда. Даже ещё грустнее.