Лида выскочила из кабинета классной, не дождавшись конца этого кошмара. В коридоре – никого, только уборщица гремит ведром где-то вдалеке. «Черт!» – выдохнула девушка и привалилась к стене, чувствуя, как сердце колотится.
«Ну опять, опять она за своё... И сколько можно-то?» – стиснув зубы, думала Лида, вспоминая, как мамаша пять минут назад ворвалась к Надежде Петровне, размахивая руками и вопя про несправедливость.
Телефон в сумке противно заверещал. Лида нехотя вытащила – так и есть, Маринка: «Как там родительское? Твоя опять бузит?» Отвечать не хотелось совсем. Что писать-то? Что её мать – просто катастрофа ходячая? Что снова орала из-за несчастной четвёрки по химии? Что она, Лида, торчит в школьном коридоре и мечтает прямо сейчас сдохнуть со стыда, лишь бы этот ор прекратился?
Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и оттуда вылетела Елена Викторовна – ещё бы, кто ж еще. Огненно-рыжие волосы растрепались, ярченная помада размазалась, отчего рот стал похож на кровавую рану. Увидев дочь, она резко цокнула каблуками по линолеуму и двинулась прямо на неё.
– Лидка! А ну-ка стой! Чего выскочила? Я еще не договорила! – прошипела мать.
– Мам, умоляю, пойдем отсюда, – еле слышно выдавила Лида, косясь на двери соседних кабинетов, молясь, чтоб никто не высунулся.
– Никуда я не пойду, пока не разберусь! Эта курица тебе четверку влепила, а у Светки с Наташкой – пятаки! – заорала Елена Викторовна, даже не пытаясь понизить голос. – Да я ей все мозги вынесу! Пусть только попробует занизить моему ребенку оценку!
– Мам, я же не выучила последнюю тему... нормальная четверка... – Лида чувствовала, как щеки полыхают от стыда, будто их жгут раскаленным железом.
– Нормальная?! – фыркнула Елена Викторовна, уперев руки в боки. – Нормальная – это у неудачников! Я что, ишачила на трёх работах, чтобы ты была как все? Ты должна быть первой! Лучше всех, поняла?!
Тут из кабинета вышла Надежда Петровна. Измученная, с покрасневшими глазами, она нервно поправила очки и тяжело вздохнула.
– Елена, прекратите этот цирк. Здесь школа, а не базар. Давайте хоть немного уважать друг друга.
– Ага, щас! Сами для начала родителей уважать научитесь, а потом с меня спрашивайте! – рявкнула Елена Викторовна. – Лидка, за мной!
Вцепилась в руку дочери, как клещами, и поволокла по коридору. Лиде хотелось сдохнуть прямо тут, на месте. Она поймала сочувственный взгляд классной и одними губами выдохнула: «Простите, ради бога...»
На улице майское солнце припекало. Пахло сиренью, берёзовыми почками и нагретым асфальтом. Но настроение у Лиды было хуже некуда. Она брела рядом с матерью, а та все никак не унималась.
– Достали уже! – бушевала мать, жестикулируя так, что случайные прохожие шарахались. – То литераторша придирается, теперь химичка! Что, сговорились они все, что ли? Завтра пойду к директрисе! Пусть на место их поставит!
Лида молчала, уткнувшись в асфальт. На душе было муторно, как после тошноты, и стыдно до колик в животе. Муторно – оттого что мать даже не пыталась понять, что дочка в химии не сильна, а стыдно – потому что завтра весь класс будет полоскать ее косточки, обсуждая очередной «концерт» Елены Викторовны.
Мамаша всегда такой была – дикой, неуправляемой, слетающей с катушек по любому поводу. Лида еще с детсадовского возраста помнила, как она орала на продавщиц, если те медленно пробивали покупки, как скандалила с соседями за каждый шорох, как истерила в детском саду, если Лида пачкала новый комбинезон. Сколько Лида себя помнила, она вечно извинялась за мать – перед учителями, перед подругами, перед их родителями...
А сейчас, в выпускном классе, мать будто с цепи сорвалась. Контролировала каждый Лидкин шаг, рылась в вещах, проверяла дневник, названивала учителям, если Лидка задерживалась хоть на полчаса. А уж её «выступления» на родительских собраниях стали настоящей страшилкой, которую пересказывали всей школе.
– Эй, ты оглохла? – резко оборвала её размышления Елена Викторовна.
– А? Да, мам, я слушаю, – на автомате ответила Лида.
– Я тебе говорю, химию подтянуть надо! – рявкнула мать. – Аттестат испортишь, и прощай, мединститут! Я, что ли, зря тебя одна тащила столько лет?!
Эту фразу Лида могла повторить во сне, наизусть, с любого места. «Я тебя одна тащила». Батя свалил, когда ей три года было. Она его толком и не помнила, только по фоткам, которые мать так и не выбросила после всего. И еще по тому, что всякий раз, когда мать бесилась, она швыряла ей в лицо: «Вся в папашу – такая же бестолочь, лентяйка и неблагодарная дрянь!»
Дома Лида сразу заперлась в своей комнатушке, врубила музыку в наушниках на полную – только так и спасалась от маминых нотаций. Химия, химия... Она открыла учебник, но в голову не лезло ничего. Перед глазами стоял измученный взгляд Надежды Петровны.
Кто-то заколотил в дверь.
– Лида! Открывай немедленно! – донеслось из-за двери.
Девушка стянула наушники и нехотя поплелась к двери.
– Уроки сделала? – прямо с порога выпалила Елена Викторовна, бесцеремонно вваливаясь в комнату.
– Только взялась...
– Только взялась?! – мать всплеснула руками и закатила глаза. – Шесть часов! Ты когда собираешься учить материал – ночью? Чтобы потом на занятиях дрыхнуть и позориться?!
– Ну мам, я же все успею! – устало простонала Лида.
– Успею! – передразнила мать. – Тоже мне, успевальщица! Химию вон не успела выучить и четвертак схватила! А если завтра опять вызовут? Опять опозоришься?
И тут Лида психанула:
– Да что ты прицепилась к этой четвёрке? Нормальная оценка! У других и тройки бывают!
– У других, но не у моей дочери! – отрезала Елена Викторовна. – Я не для того горбатилась всю жизнь, чтоб ты повторила мою судьбу! Чтоб пахала как проклятая за гроши! Чтобы тебя, как меня, муж бросил с ребенком! Ты должна получить нормальное образование, стать врачом...
– А если я не хочу в эти врачи? – тихо, но твёрдо выговорила Лида.
Мать аж подавилась воздухом.
– Чего-о-о?
– Не хочу я в медицинский, – повторила Лида, чувствуя, как внутри всё сворачивается ледяным комком от собственной смелости.
– Ты что, дура? – Елена Викторовна шагнула к дочери вплотную. – После всего, что я для тебя сделала? После всех репетиторов? После всех моих жертв?
– Это твоя мечта, не моя, – Лида сжала кулаки в карманах джинсов до боли.
– А твоя какая, позволь узнать? – зло усмехнулась мать. – Дизайнершей заделаться? Или певичкой в ночном клубе? Да кому ты на фиг сдалась с такой профессией?
– Я хочу на журналистику, – отчеканила Лида. – У меня тексты хорошо получаются, я в школьную газету пишу. Марина Сергеевна говорит, что у меня талант...
– Марина Сергеевна! – мать аж подскочила. – Вот авторитет нашла! Сидит на своей нищенской зарплатёнке и радуется! Такой участи хочешь? Не нажрёшься, потом локти кусать будешь!
– Я хочу делать то, что мне нравится! – упрямо вздёрнула подбородок Лида.
– Ты слишком молокососка, чтоб понимать, что тебе нравится! – рубанула мать. – Вот выучишься сначала на нормальную профессию, потом делай что хочешь!
И, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась, вылетела из комнаты. Лида снова нацепила наушники, но музыка уже не спасала. На глаза навернулись слезы. Она схватила телефон и настрочила Маринке: «Пипец полный. Сказала ей про журфак».
Ответ прилетел мгновенно: «Приходи ко мне, мои на даче до завтра».
Лида выдохнула с облегчением. Хоть на пару часов вырваться из этого дурдома, где вечно кто-то орёт, придирается и шпыняет тебя за всё на свете.
Она по-тихому скидала в сумку учебники и выползла из комнаты. Мать мрачно пила чай на кухне, листая какой-то журнальчик.
– Я к Маринке, заниматься, – буркнула Лида.
– В одиннадцать чтоб дома была, – не отрываясь от журнала, процедила Елена Викторовна.
Майский вечер накрыл дворы и улицы пряными запахами сирени и свежей зелени. Где-то заливисто пел соловей. Лида шла, чувствуя, как отпускает противный спазм в животе. Телефон снова затрезвонил. «Мама». Лида скинула вызов.
Маринка жила в старой пятиэтажке с полустертыми ступенями и вечно сломанным лифтом. Зато в её семье было тихо и спокойно – никто никогда не орал, не швырялся посудой, не закатывал истерик. Родители Марины разговаривали друг с другом и с дочерью уважительно, интересовались её мнением. Лида всегда страшно им завидовала.
– Привет, чувырла! – Маринка распахнула дверь и сграбастала Лиду в охапку. – Выкладывай, чего стряслось!
На кухне, за чаем с печеньками, Лида выложила всё – и про скандал в школе, и про мамины вопли про мединститут, и про свой бунт.
– Мне так стыдно за неё, – призналась Лида, ковыряя ложечкой остывший чай. – Все уже ржут над нами. Прикинь, Колька вчера подвалил и спрашивает, не собирается ли моя маман пойти на конкурс «Мисс скандал года».
– Да забей ты на этого Кольку, он тот еще придурок, – отмахнулась Марина. – Но с мамашей надо что-то делать. Может, попробуешь с ней нормально поговорить? Объяснить, что ты уже не малявка и имеешь право сама выбирать, куда поступать?
– Да пробовала я, – вздохнула Лида. – Толку ноль! Она не слышит меня. Для неё я всё ещё сопливая малолетка, которая в жизни ни бум-бум!
– А может, она просто боится? – вдруг задумчиво протянула Марина. – Моя мамка говорит, что родители часто пытаются уберечь детей от своих ошибок... Может, твоя мать так топит за медицину, потому что сама когда-то хотела стать врачом?
Лида удивлённо уставилась на подругу:
– Блин, а ведь я никогда об этом не думала... Мать никогда не рассказывала о своих мечтах. Только ныла, как ей тяжело меня одной растить...
– Вот! – Маринка аж подпрыгнула. – Попробуй с ней поговорить не о себе, а о ней самой. Спроси прямо, кем она хотела стать, когда в школе училась.
Этот разговор крутился у Лиды в башке всю обратную дорогу. А что она, собственно, знает о матери? Только то, что та пашет бухгалтером в какой-то строительной конторе, вечно дерганая и задерганная. Одна тянет дочь и почему-то до жути хочет, чтобы та стала врачом. А о чем мечтала сама Елена Викторовна? Кем хотела стать? Почему разбежалась с Лидкиным отцом?
В квартире стояла тишина. Мать вроде уже спать легла. Лидка на цыпочках прокралась в свою комнату. Но тут заметила полоску света из-под маминой двери. Помялась, постояла и вдруг решительно постучала.
– Да, – раздалось изнутри.
Мать сидела в постели, читала какую-то книжку. Без своей боевой раскраски и ярких шмоток она вдруг показалась моложе и... мягче, что ли? Лида вдруг заметила, как сильно осунулась мать за последнее время, как запали щеки, как горько обозначились морщины возле глаз.
– Чего не спишь-то? – спросила мать, откладывая книгу.
– Поговорить хотела, – Лида присела на край кровати.
– О чём еще? – в голосе Елены Викторовны звякнули настороженные нотки.
– О тебе, – выпалила Лида. – Мам, а ты кем хотела стать, когда в школе училась?
Мать удивлённо приподняла брови:
– А с чего такой интерес вдруг?
– Да так... подумала, что почти ничего о тебе не знаю, – пожала плечами Лида. – Ты вечно про моё будущее талдычишь, а про своё прошлое – молчок.
Мать отложила книгу и уставилась в окно. Стемнело уже, там чернела ночь.
– Я журналистом хотела стать, – вдруг тихо сказала она.
Лида вздрогнула и вытаращила глаза:
– Да ладно!
– Да, – вздохнула Елена Викторовна. – В школьную газету писала, даже на каком-то конкурсе районном победила... Но бабка сказала – это всё несерьёзно, чепуха на постном масле. Что нужна профессия, которая всегда прокормит. Вот я и пошла на бухгалтера.
– И не жалеешь? – осторожно спросила Лида.
Мать долго молчала. А потом выдохнула:
– Жалею. Каждый божий день, когда иду на эту чёртову работу, которую ненавижу. Только что толку? Жизнь так сложилась...
Она вдруг глянула на Лиду совсем другим взглядом:
– Так ты поэтому на журналистику хочешь? Прямо реально нравится?
– Ага, – кивнула Лида. – Я просто торчу от этого. И реально нормально получается.
Мать тяжко вздохнула:
– А я-то, дура, думала – ты просто не хочешь с химией и биологией возиться. Прости, доча...
– За что? – не поняла Лида.
– Да за всё. За то, что не слушала тебя. За то, что орала и давила. Я просто... просто до усрачки боялась, что ты наломаешь тех же дров, что и я. Выберешь хрень вместо нормальной профессии, вляпаешься, как я, не в того мужика...
– Мам, – Лида взяла мать за руку, вдруг ощутив, какая она горячая и сухая, – я не ты. У меня свои косяки будут, понимаешь? Это мои косяки. Я сама должна в них вляпаться и сама выгребать!
– Когда ты так повзрослела, а? – вдруг улыбнулась мать, и Лида впервые за долгое время увидела в её глазах не злость, а какую-то теплоту.
– Наверно, когда поняла, что стыжусь собственной матери, – честно ляпнула Лида. – Мне до чёртиков стыдно, когда ты заявляешься в школу и орёшь на учителей. Когда при всех меня отчитываешь, как дошколёнка. Я уже не маленькая, мам.
Мать вдруг опустила глаза:
– Знаешь, мне тоже стыдно бывает. За то, что не могу сдержаться. За то, что всегда мню себя самой умной. За то, что не вижу, как ты растёшь...
Они сидели рядышком, держась за руки, и впервые за долгие годы просто разговаривали по-человечески, без ора и взаимных обвинений.
– Я завтра к Надежде Петровне зайду и извинюсь, – вдруг выпалила мать.
– Да ладно? – Лида аж рот открыла.
– Ага, – кивнула Елена Викторовна. – А потом мы с тобой сядем и подумаем, как лучше готовиться к поступлению на журфак. Наверно, литру подтянуть надо и общество...
Лида крепко обняла мать, чувствуя, как в груди разливается какое-то совсем новое тепло. Может, не всё ещё потеряно? Может, они смогут начать всё с чистого листа?
– Спокойной ночи, мам, – прошептала она, поднимаясь с кровати.
– И тебе, солнышко, – ответила мать. – И... спасибо, что осмелилась сказать мне правду.
Уже лёжа в своей кровати, Лидка строчила Маринке: «Прикинь, маман тоже хотела стать журналисткой!!! И она разрешила мне идти на журфак!!!»
Маринка ответила тут же: «Видала? Я ж тебе говорила – родаки такие же дети, как мы, только постарше да понапуганней. Рада за вас! Завтра подробности расскажешь!»
Лида улыбнулась и закрыла глаза. Впервые за сто лет ей не было стыдно за мать. Впервые она почувствовала, что они не враги, а как будто даже в одной лодке. И что бы там дальше ни случилось, теперь они станут разговаривать как нормальные люди, слышать друг дружку. И, может, когда-нибудь она перестанет стыдиться за мать и начнет ею гордиться. Как мать, в глубине души, всегда гордилась ею.