Часть 4. Он вернулся с сиренью
Он вернулся. Без звонка, без предупреждения, как и всегда. Я стояла в ванной, вся в пене, с мокрыми волосами и пыталась смыть с себя вчерашний позор, тоску и запах чужого табака. В голове гудело, тело отказывалось слушаться, а в глазах стояли картинки с дискотеки: огни, чужие улыбки, поцелуй с незнакомцем и слова: «Что, Рамильчика себе нашла?».
И тут зазвонил домофон. Я знала. Я просто знала, что это он. Сердце не заколотилось от радости, нет. Оно просто упало куда-то в пятки, тяжелое и холодное, как камень. Я нажала кнопку, не спрашивая. Разрешила войти в свою жизнь. Снова.
Он вошел в прихожую, и первым делом я почувствовала запах. Сладкий, удушающий, весенний. Запах сирени. В его руках был огромный, небрежный букет сиреневых кистей. Он молча протянул его мне. Я молча взяла. Наши пальцы не соприкоснулись.
— Я одеваюсь, — хрипло сказала я и потянулась к полотенцу.
Он прошел в комнату и сел на кровать, не раздеваясь. Я чувствовала его взгляд на себе, на моей мокрой спине, на пятнах от воды на полу. Это был взгляд хозяина, вернувшегося в свое жилище. Мне захотелось крикнуть, чтобы он ушел. Но вместо этого я стала одеваться. И тут мне с невероятной силой захотелось погладить юбку. Эту самую, помятую, вчерашнюю. Потому что Марат — чистюля. Он мог часами гладить стрелки на брюках, и вид мятой одежды вызывал в нем тихое раздражение.
Я достала утюг. Руки дрожали. Я понимала, что это абсурд — гладить юбку в состоянии полного физического и морального истощения, когда в комнате сидит мужчина, разбивающий мне сердце просто фактом своего существования. Естественно, у меня ничего не получилось.
И тогда он встал. Молча. Подошел, взял у меня из рук утюг. Его движения были точными и выверенными. Он погладил юбку так, как будто это был самый важный ритуал в мире. Потом помог мне надеть ее, держал зеркальце, пока я подводила глаза. Его молчаливая забота была невыносимой. Она была страшнее криков и скандалов.
— Чай? — прошептала я, наконец, найдя в себе силы говорить.
Мы вышли на кухню. Я налила чай в две кружки. Звук льющейся воды был оглушительным в тишине. Я пила, глотая вместе с горячим напитком комок в горле. Он смотрел в окно.
Заговорил первым он.
— Хиромант был прав, — сказал Марат, не глядя на меня. — Насчет нас.
Я чуть не поперхнулась. Так вот оно что.
— И что же он сказал? — спросила я, и в голосе прозвучала ядовитая насмешка, которой я не чувствовала.
— Он сказал, что мы на краю. Что я теряю тебя. Что ты уйдешь. Навсегда.
Он повернулся и посмотрел на меня. В его глазах была не боль, а какая-то отстраненная констатация факта. И в этот момент меня прорвало. Я засмеялась. Это был истерический, нервный, некрасивый смех. Я смеялась над хиромантом, над Маратом, над собой, над этой нелепой ситуацией с сиренью и выглаженной юбкой.
— Навсегда! — выдохнула я сквозь смех. — Какая прелесть!
Потом мы пошли к остановке. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как сироп. Он спросил, встречать ли меня после работы. И я сказала «обязательно». Обязательно. Потому что игра должна быть доведена до конца. Потому что если уж я решила испортить ему настроение рассказом о вчерашнем поцелуе, то делала это с осознанием долга.
Вечером в парке, за столиком в кафе, я выполнила свое обещание. Я рассказала ему о пьянке. О дискотеке. О незнакомце с карими глазами. Я не сказала про поцелуй, я выложила это как ультиматум: «Вчера я целовалась с другим».
Он помрачнел. Именно этого я и хотела. Увидеть на его самодовольном, спокойном лице хоть какую-то трещину. И я ее увидела.
А потом он сделал вид, что я пошутила и перевел разговор, снова заговорил о хироманте.
— Он сказал, что шанс есть, — сказал Марат, вращая стакан в руках. — Если ты не уйдешь, мы будем жить долго и счастливо. И у нас родятся близнецы.
От этих слов у меня внутри все перевернулось. Не от радости. А от ужасающей абсурдности. Вся наша жизнь, наши чувства, боль — и все это уместилось в прогноз какого-то шарлатана.
— А самое противное, — продолжал он, и в его голосе прозвучала деланная небрежность, — что в моей судьбе будут еще две женщины. Судьбоносные встречи.
Это было как пощечина. Глупая, детская, но она достигла цели.
— Поздравляю, — выдавила я. — Будешь как в магазине выбирать.
— Но жена у меня будет одна, — парировал он. — И любить я буду одну.
Это должно было звучать как утешение. Прозвучало как приговор. Я — его «одна», его законная жена в этом хиромантском будущем, а пока что он может присматриваться к другим «судьбоносным» вариантам. Удобно. Очень удобно.
Мы пошли домой. Мы занимались любовью. Это было привычно, страстно и абсолютно пусто. Я смотрела в потолок и думала о том, что самые жуткие мысли приходят не во сне. Они приходят в тишине, в объятиях человека, который стал твоей кармой, тюрьмой и единственным островком знакомого тепла в ледяном океане одиночества.
А на утро он приготовил мне яичницу. С сыром. И пошел рыться в моей жизни дальше, как ни в чем не бывало. И я позволила ему. Потому что идти наперекор ему, его предсказаниям и этой дурацкой сирени, пахнущей теперь на всю квартиру, у меня не оставалось сил.
Он вернулся. И стало ясно, что я никуда не уйду. Пока он не уйдет сам.