Детский сад закрыли этой осенью. Об этом Кирсанов узнал от друга, чей ребенок лишился брони. Десятки недовольных семей шумели в чатах, призывали разобраться в ситуации, не рубить с плеча. Город вроде бы меняется: обновили фасады, довоенные дома украсили иллюминацией, парковые дорожки расширили. Но детские сады… Это же вроде как фундамент.
Федор Кирсанов приезжал на север регулярно. Проветриться от столичной суеты, присмотреться к пейзажам, пусть и сказочным, но однообразно-унылым, монотонным. Навестить Зою. Как-никак, дружили. Хоть и расстались тяжело. Теперь она в больнице, писала, что попала под сокращение, просила навестить. Из жизни города вырезали сразу три дошкольных учреждения. Как опухоль.
На прошлой неделе Федор снимал операцию по удалению злокачественного новообразования в онкодиспансере города Казани. Стоял устойчивый запах гари. Пациентов спасали сразу несколько врачей. Оперирующий хирург, склонившись над больным, смотрел в раскрытую рану, лишь изредка, поднимал голову, обращаясь взглядом к стоящему чуть поодаль монитору. Ассистенты хирурга, напротив, были подвижны, отзывчиво откликались на любую команду.
Кирсанов читал гневный пост недовольных родителей. Таксист мешал вгрызаться в содержание текста.
«Е-мае! Медведи теперь на кладбище приходят! У них там кормежка целая: конфеты, бублики. Времена… Жили на Крайнем Севере в таких условиях… И отдохнуть покойникам не дают толком нормально», - удивлялся сухощавый водитель. Трасса в четыре полосы плавно, под певучий рокот движка, забирала то вправо, едва не вламываясь в беспокойное золотое копошение осинника, то ныряла к берегу, где за тонкими кронами угадывался очередной проток. Федор пробовал учить названия озер (все же родные места), но за длительный интервал между наездами труднопроизносимые имена забывались. Одно помнил: все саамское, потусторонее, холодное.
«Наши дети набиваются в группы, как рыбы в банку. Воспитатели бегают с красными лицами, им плохо от такой нагрузки. Но что они могут сделать», - жаловалась совсем молодая мамочка. Федор нырнул в профиль дамы. Закрыто. С единственной фотографии в объектив телефона смотрела женщина. Татьяна Рогозина. Умеренно дородная, но какие наши годы. Улыбка, даже ямочки на щеках.
Федор вспомнил, как недавно он снимал юбилей очень полной дамы. К концу торжества именинница вцепилась в мужа огромными ручищами, загребла его, обрушила накипевшую нежность на супруга. Тот, сильно опьяневший, включился не сразу. Федор снимал этот пятиминутный поцелуй под живое, на оперный манер, орущее "Солнышко в руках". Заказчица потом требовала удалить этот фрагмент. «Ты что не видишь, что у меня губы все сырые», - почти орала в трубку. Федор присмотрелся. Действительно, у женщины все лицо было влажным, вспотевшим. Губам тоже досталось.
«Е-мае, медведь хитрый. На него же теперь охоту ведут. Дежурят на кладбище!», - таксист вцепился в баранку. Мотор завыл нарастающим гулом, за окнами в сильном расфокусе проносилась желто-бурая акварель - пейзаж по бокам смазан. Лишь вдали, прямо по курсу, проклевывалось дорожное полотно. Поздний Сезанн. На память пришел «Пейзаж с домом повешенного». Кирсанов отогнал нависшую мрачную хмарь, всмотрелся вдаль. Ничего общего. Вершины Хибин, присмиревшие сопки, леденящий ветер бьет в морду машины. Повсюду разлита осенняя бодрость.
«Медведь, если уж пожрал человека, то он больше не медведь - а зверь, е-мае!»
Хотелось ударить водителя, чтобы он замолчал. Но это опасно. Может быть, он специально провоцировал. Приложение убедило Кирсанова - водитель топовый: пять звезд.
Продолжение будет попозже.