Телефон пиликнул и замолк. Вера Петровна так и осталась сидеть с открытым ртом, не веря своим ушам. Нинка Сергеевна объявилась! Вот те на! Она машинально поставила чашку с недопитым чаем на подоконник и уставилась на падающий снег за окном. Ишь, разошелся не на шутку, совсем как её мысли сейчас.
— Мам, ты чего застыла? У тебя прямо лицо перекосило, — Настя влетела на кухню, на ходу застегивая молнию пальто. — Плохие новости?
— Да нет... так, ерунда, — Вера Петровна попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Одна... из прошлой жизни объявилась.
— Из прошлой? — Настя фыркнула. — Ты прям как в сериале говоришь. Ладно, мне бежать пора, опаздываю. Костика не забудь из садика забрать, я сегодня задержусь.
— Нашла о чём напоминать, — Вера Петровна махнула полотенцем. — За внука-то не беспокойся.
Дверь захлопнулась, и Вера Петровна тяжело опустилась на табуретку. Вот ведь как бывает. Пятнадцать лет ни слуху ни духу, и тут звонок — Нина Сергеевна, бывший директор школы, та самая, которая вышибла её с работы по-черному, с позором, с клеймом взяточницы.
«Вера Петровна, голубушка, мне очень-очень нужно с вами повидаться», — голос в трубке звучал непривычно жалобно, совсем не так, как раньше.
И зачем только она согласилась? Сама не понимала. То ли любопытство взяло верх, то ли желание выплеснуть наконец всё, что годами копилось, прямо в лицо этой... змеюке подколодной. Встречу назначили в «Самоварчике» — кафешке на отшибе, куда приличные люди редко заглядывают, всё больше пенсионеры да студенты забегают чайку попить.
Вера Петровна перерыла весь шкаф, выбирая, что надеть. Не то чтобы хотела произвести впечатление, но явиться растрёпанной клушей ей не хотелось. Остановилась на старом, но добротном синем платье и жемчужной брошке — подарке покойного Миши. Припудрилась, губы подкрасила. В свои шестьдесят два выглядела она ещё ничего, хотя годы, конечно, своё взяли — морщинки, седина. Но осанку держала, фигуру тоже.
Нинку она узнала сразу, хотя та здорово сдала. Где прежняя королевская стать? Где надменность? Сидит скукоженная какая-то, ссутулилась, только глаза всё те же — цепкие, умные.
— Здравствуйте, Вера Петровна, — поднялась навстречу. — Спасибо, что пришли. Я... я не была уверена.
— И вам не хворать, — буркнула Вера, плюхаясь на стул напротив. — Чего уж теперь.
Молчали минуты две, не меньше. Официантка принесла чай с баранками да пирожные какие-то приторные. Ни та, ни другая к угощению не притронулись.
— Я, знаете ли, месяц решалась вам позвонить, — первой заговорила Нина Сергеевна. — Всё думала — пошлёте, поди, куда подальше. Я вот слышала про Михаила Ивановича... Примите соболезнования.
— Спасибо, конечно, — Вера Петровна поджала губы. — Только ведь Миша-то уж три года как помер. Вы ж не для этого встречи просили?
— Нет, конечно... я... ох, и тяжко же это, — Нина Сергеевна теребила салфетку так, что та превратилась в комок. — Я прощения у вас хочу попросить, Вера Петровна.
Вот те раз! Вера аж поперхнулась. Сколько раз она прокручивала в голове эту сцену? Сто? Двести? Воображала, как отбреет эту мегеру, как выскажет всё, что на душе накипело, как гордо уйдет, хлопнув дверью. А сейчас сидела и не знала, что сказать. Жалкая она какая-то стала, Нинка-то. Будто выгорела изнутри.
— Да простила я вас давно, Нина Сергеевна, — проговорила она медленно, удивляясь сама себе. — Жизнь — она всё по полочкам разложила.
— А я вот себя простить не могу, — Нинка крутила ложечку, не глядя на неё. — То, что я с вами сделала... это же... это подлость чистой воды была.
Вера Петровна вздохнула. Перед глазами, как кадры из старого фильма — её выставляют перед педсоветом, швыряют на стол какие-то бумажки, выкрикивают обвинения. Она, лучший учитель, любимица детей и родителей, якобы брала взятки за хорошие оценки! Позор-то какой! А потом — увольнение по статье, волчий билет.
— Я ведь знала, что вы ничего не брали, — тихо продолжала Нина Сергеевна. — Я сама Светку Викторову подговорила, чтоб она жалобу накатала. У меня ведь для племяшки место нужно было, а сокращать некого...
— Вы мне всю жизнь поломали, — Вера Петровна не выдержала. — Я ведь потом нигде учителем устроиться не смогла. Ни-где! Пришлось в другой конец города переезжать, полы мыть сначала, потом в «Магните» кассиршей...
— Знаю, — Нина Сергеевна опустила голову ещё ниже. — Я за вашей судьбой следила. Хотела как-то... помочь. Да боялась. А потом поздно стало.
— И чего вы сейчас-то объявились? — Вера Петровна наконец отхлебнула остывший чай.
— Умираю я, — просто сказала Нина Сергеевна. — Рак. Четвертая стадия, всё уже. Врачи говорят — месяца три, если повезёт. И не хочу я... не могу я вот так уйти, не повинившись.
Вера Петровна уставилась на собеседницу. И правда ведь — краше в гроб кладут. Кожа желтая, глаза запали, худая — кости да кожа.
— Жаль мне вас, — сказала она, и сама удивилась, что не врёт.
— Не надо, — Нина Сергеевна невесело усмехнулась. — Поделом мне. Знаете, после той истории с вами у меня как чёрная полоса пошла. Муж к молодухе сбежал, дочка с внуками аж в Канаду укатила, от меня подальше. А два года назад меня саму из школы поперли. Бюджетные деньги, говорят, растратила. Враньё, конечно, просто новой директрисе шишке нужно было тёпленькое местечко для своей протеже освободить.
— Вот ведь как бывает, — Вера Петровна хмыкнула.
— Я все эти годы о вас думала, — призналась Нина Сергеевна. — Всё гадала, как вы там. У вас ведь дочка и внучок, говорят?
— Дочка Настенька и внучок Костик, — у Веры Петровны враз посветлело лицо. — Они у меня золотые. Настюша бухгалтером работает, хорошо получает. А Костику скоро шесть, он у нас такой смекалистый! Уже читает вовсю.
— Вы с ним небось занимаетесь? Педагог же всё-таки...
— А то! — Вера Петровна приосанилась. — Я, может, и из школы ушла, да из меня учителку не вытравишь. У меня сейчас на дому кружок маленький, деток к школе готовлю. По-старинке, без всяких этих новомодных штучек. Родители нахвалиться не могут.
— Надо же, — Нина Сергеевна слабо улыбнулась. — А я-то думала...
Просидели они в кафе часа полтора, не меньше. Сначала чай пили, потом Вера Петровна и к пирожному присела — не пропадать же добру. Вспоминали школу, учеников, коллег. Нина Сергеевна рассказала, что её племянница, из-за которой весь сыр-бор разгорелся, в школе-то всего два года продержалась, а потом в декрет ушла и не вернулась.
— Знаете, что самое обидное? — вздохнула она. — Я вам жизнь испортила, а толку — чуть.
— Не скажите, — Вера Петровна покачала головой. — Если б не тот случай, я бы с Мишей никогда не встретилась. Он в тот «Магнит» за хлебушком зашёл, а я как раз в кассе сидела...
— Вы... счастливы? — вдруг спросила Нина Сергеевна.
— Да, пожалуй, — кивнула Вера Петровна. — А вы?
— Нет, — покачала головой та. — Я всегда за карьерой гналась, за властью. А что в итоге? Ни семьи, ни друзей настоящих. Поздно поняла, что не в том счастье.
Прощались они у выхода из кафе. Нина Сергеевна неловко сунула Вере Петровне толстый конверт.
— Это ещё что? — насторожилась та.
— Компенсация, — Нина Сергеевна отвела глаза. — Знаю, этим ничего не исправишь, но...
— Нет уж, увольте, — Вера Петровна сунула конверт обратно. — Не возьму я ваших денег.
— Тогда... может, вы разрешите мне к вам заходить иногда? — робко спросила Нина Сергеевна. — Я понимаю, что не заслужила, но...
Вера Петровна помедлила. И ведь пустит же, дуреха старая! Жалко эту мымру, что тут поделаешь.
— Приходите, — нехотя разрешила она. — Только конфеты для Костика прихватите. Он шоколадные любит, с орешками.
— Спасибо вам, — выдохнула Нина Сергеевна, и глаза у неё стали мокрые.
Домой Вера Петровна брела еле-еле. Снежище повалил — хлопьями, дороги заметает. А у неё в голове каша, мысли путаются. Вот ведь как судьба поворачивает. Один человек может другому всю жизнь наперекосяк пустить — или, наоборот, счастье принести. Как вот Миша ей.
На душе было странно. Пятнадцать лет камнем лежала обида, а сейчас — будто отпустило немножко. Не совсем, но легче стало.
— Простила я тебя, Нинка, — прошептала она, глядя на снег. — Но не забыла. И не забуду никогда.
Стала Нина Сергеевна захаживать к ним раз в неделю. Всегда с гостинцами — Костику конфеты, Насте то шарфик красивый, то сережки какие. Настя сперва косо на гостью поглядывала — мол, что за тетка подозрительная, откуда взялась? А потом привыкла.
— Мам, всё-таки, кто она такая? — допытывалась она. — Чего вдруг в нашей жизни нарисовалась?
— Старая знакомая, — отмахивалась Вера Петровна. — Одиноко ей сейчас, вот и ходит.
С Костиком у Нины Сергеевны вообще лады пошли. Мальчонка обычно стеснительный с чужими, а тут — нате вам! — сам в руки идёт. Нина Сергеевна ему книжки читала, в лото играла, буквы вместе раскладывали.
— Тёть Нин, а вы тоже учительница, как бабуля? — спросил как-то Костик.
— Да, детка, — ответила она, виновато глянув на Веру Петровну. — Только не такая хорошая, как твоя бабушка.
— А почему?
— Потому что твоя бабушка сердцем детей любит, а я... я не всегда умела.
Чем дальше, тем хуже Нине Сергеевне становилось. Таяла прямо на глазах, одни скулы да запавшие глаза остались. Но странное дело — чем хуже с виду становилась, тем больше света в лице появлялось.
— Знаете, Вера Петровна, я ведь всю жизнь вам завидовала, — призналась она как-то, когда они вдвоём на кухне сидели. — Вы такой учитель были — от бога! Детишки вас обожали, родители на руках носили, коллеги уважали. А я так не умела. Я только приказывать могла, командовать, наказывать.
— Этому всегда научиться можно, — пожала плечами Вера Петровна.
— Поздно уж, — грустно улыбнулась Нина Сергеевна. — Но хоть поняла, где ошибалась. И за то, что вы мне это понять дали, я вам по гроб жизни благодарна.
В марте Нина Сергеевна слегла. Вера Петровна к ней в больницу таскалась — супчик домашний в баночке приносила, компотик.
— Зачем вы это делаете? — как-то спросила её Нина Сергеевна. — После того, что я вам наделала...
— Да я, может, и не для вас это делаю, — задумчиво ответила Вера Петровна. — А для себя. Чтоб обиду в сердце не носить. Тяжко это.
Нина Сергеевна слабо улыбнулась потрескавшимися губами.
— Вы святая, Вера Петровна.
— Ой, скажете тоже, — отмахнулась та. — Грешная я, как и все. Просто поняла, что жизнь — штука короткая, и тратить её на злобу — глупость несусветная.
Померла Нина Сергеевна в середине апреля, когда уже почки на деревьях лопались. Вера Петровна узнала об этом от медсестрички, которая ей позвонила — покойница, мол, просила.
На похороны народу почти не пришло — несколько бывших коллег, соседка, да Вера Петровна с Настей. Дочка из Канады не прилетела — визу, говорят, не успели сделать.
Стояла Вера Петровна у свежей могилки и думала, как чудно жизнь устроена. Вот ведь враг её лютый была, а теперь... и врагом не назовешь. Болела за неё душа, жалко её.
Через неделю после похорон нотариус объявился. Оказывается, Нина Сергеевна завещание оставила — квартиру свою однокомнатную Вере Петровне отписала «в знак искреннего раскаяния и благодарности за прощение».
— Да как же так? — растерялась Вера Петровна. — Не могу я это принять!
— Боюсь, что отказ невозможен, — сухо заявил нотариус. — Завещание составлено по всем правилам, других наследников нет. Вы, конечно, можете отказаться, но тогда жильё государству отойдет.
Вечером она всё Насте рассказала.
— Мам, ты в своем уме вообще? — всплеснула руками дочь. — Какая ещё квартира? С чего бы это? Ты ж не так хорошо её знала!
— Знала я её, Настюша, — вздохнула Вера Петровна. — Ещё как знала.
И рассказала дочери всё — как в школе работала, как Нина Сергеевна её подставила, как с работы выгнали, и как потом, спустя пятнадцать лет, встретились они снова.
— И ты её простила? — не поверила Настя. — После всего, что она тебе сделала?
— Простила, — кивнула Вера Петровна. — Но не забыла.
— И чего теперь с этой квартирой делать?
Вера Петровна задумалась, а потом просветлела лицом.
— А знаешь, есть у меня мыслишка одна. Помнишь, ты всё говорила, что хорошо бы мой кружок расширить, для детишек что-то вроде мини-школы сделать? А что, если эта квартирка для такого дела сгодится?
У Насти аж глаза загорелись.
— Мам, правда? Ты не шутишь?
— Какие уж тут шутки, — улыбнулась Вера Петровна. — Думаю, Нине Сергеевне бы такая идея по нраву пришлась.
Через три месяца в бывшей квартире Нины Сергеевны открылся маленький детский центр «Радуга». Вера Петровна там русский с литературой вела, Настя нашла молодых преподавателей для других предметов. В учительской на стене повесили портрет Нины Сергеевны — строгий, но с лёгкой улыбкой.
— Бабуль, а кто эта тётенька? — как-то спросил Костик, тыча пальцем в портрет.
— Это человек, который помог мне кое-что важное понять, — ответила Вера Петровна.
— А что?
— Что простить — не значит забыть. Можно простить, но помнить — чтобы не повторять чужих ошибок и ценить то, что имеешь сейчас.
Костик наморщил лоб, будто и впрямь что-то понял. А Вера Петровна глянула на портрет Нины Сергеевны и чуть заметно кивнула.
Я простила тебя, Нина. Но никогда не забуду.