В курчавой, всклокоченной голове Веры Тимофеевны роился сонм противоречивых, разномастных мыслей и чувств, как то: недоумение, оцепенение, остервенение и бог знает ещё каких, с заковыристыми названиями, о существовании которых она ранее и не подозревала. Даже первобытный ужас отвоевал себе уголок в недрах её серого вещества. Борясь с желанием обрушить на любимую дочь, Ниагару нелестных эпитетов и даже изречений, (за неимением в лексиконе таковых), она колотила мокрым полотенцем по ни в чем неповинной кухонной раковине, и повторяла тривиальные, затасканные до дыр фразы: «Светка - дрянь, Светка - дура набитая».
Вера Тимофеевна, громко, шлепая задниками стоптанных тапочек, в отчаянии порхала по квартире, не находя себе места и успокоения. Лицо ее пылало кумачовым заревом, а голова трещала, как чугунный казан под большим давлением. Она глотала пилюли, перепутав в нервном перевозбуждении валериану со слабительным. Выпив очередную таблетку, она схватилась за живот и понеслась в туалет, потеряв по дороге наиболее неблагонадежный тапок. Но даже оттуда, из - за наглухо задраенных дверей, доносились стенания, посылаемые в адрес проштрафившегося чада: - Как?! Как ты могла покуситься на святая святых, подарки отца, стоившие в свое время целое состояние, равное изворотливости его ума, ловкости рук и его аванса- за целые пятнадцать лет?? Ты их с мясом вырвала из моего сердца и в мгновение ока превратила в нетленный прах, вместе с банковским счетом и мечтой о твоём будущем семейном гнездышке! Это же мы столько лет копили тебе на квартиру, жертвуя отцовским желудком и, сдаётся мне, теперь и моим кишечником, отказывая себе во всем, а ты в один миг все «спустила в унитаз»! И, что теперь прикажешь говорить отцу?? Через неделю он вернется из санатория, переполненный здоровьем и уверенностью в первом ипотечном взносе, и мне придется отпаивать его валерианой и хмелем! – изливала свои эмоции безучастным стенам туалета Вера Тимофеевна.
Светлана, с видом агнца, приговорённого к закланию, буравила глазами пол и, по-детски хлюпая, растирала ладошкой красный нос, размазывая его содержимое, смешанное с горючей слезой, по щекам: - Мамуля! – икая и мучаясь горловыми спазмами, канючила она, - ну ты же женщина, должна понять… Сердцу не прикажешь. Полюбила я Мишку. А, уж, как он меня… как мне казалось. А он…а он…, - голос несчастной сорвался и утонул в очередном спазме, плавно перешедшем в рыдание. – Он же обещал… если не хватит на ту квартиру, что он присмотрел… вернуть всё… Я поверила-а-а…
- Ха! – растянула губы в сардонической усмешке, Вера Тимофеевна, - маленькая, несчастная овечка, не разглядела, какие у волка большие зубки! Восхитительно! Как ты, вообще, могла молчать об этом выжиге, мазурике?? Если бы о нем знала я, то давно бы отправила этого зубастого волка к дантисту! Так нет! Всё сама! Всё сама! Всё «тайна сия превеликая есть!» В наше-то время! Когда аферюг развелось, что головастиков в луже! Надо же, спустить весь загашник на воздушный замок! Когда ж тебя Господь, за гриву, стащит с розовых облаков на грешную землю?? О, Боже! - закатила глаза и воздела руки к несуществующей иконе, - простонала Вера Тимофеевна, далёкая от религии, - помоги мне выдержать это сумасбродство! Не дай мне раньше времени заглянуть к тебе с визитом на огонек!
За время нравоучительно-просительного монолога, слезы у Светки успели высохнуть, голос восстановиться, а цвет носа принять присущий ему естественный колер. Вернулось и бодрое расположение духа. Причем, решительного и боевого: - Мама, пожалуйста, прими холодный душ, и остынь! Хватит распинать меня на кресте! Я верну деньги и твои «побрякушки».
-Побрякушки?? – снова вскипая «яростью благородной», взвилась Вера Тимофеевна. Это для тебя они побрякушки! А позволь спросить, с какого это бодуна, твой хитроизобретенный ляо Дун, прихватил эти «побрякушки», да и исчез, как таракан за обоями? И, будь так милостива, чадо мое непутёвое, объясни мне, недалёкой, каким же образом ты собираешься всё вернуть?
- В полицию пойду.
- Ну, как же, как же! Куда ж без неё, родимой? Без малого неделю чесалась, пока петух жареный в темечко не тюкнул, а теперь в полицию. А там все истосковались, тебя дожидаючись. Иди, иди. Там таких «побрякушниц» очень любят! Десятком сразу принимают, и заявление одно на всех берут.
Исполненная благородной решимости, чеканя шаг по дороге в храм законности и справедливости, Светка зубрила свою пламенную речь, словно примадонна к общемировой премьере. Главное, держаться по-королевски, ораторствовать с красноречием Цицерона, но, доходчиво и убедительно, как мама. И никакого рукоприкладства. Впрочем, о чем это я? Рукоприкладство – прерогатива полиции, судя по фильмам.
По мере приближения к заветной цели, решимость стремительно таяла, королевская осанка кукожилась, а Цицероново красноречие сплавилось в сплошную неразборчивую субстанцию, оставив лишь обрывки маминой доходчивости без малейшей толики убедительности. Светка робко вошла в отделение полиции, с замирающим сердцем, покрытая липким потом и разрастающимся отвратительным страхом. «А вдруг заявление не примут? Вдруг скажут, что я сообщница, и мне следовало приходить с мамой?? Я же сама, вот этими руками отдала деньги и украшения Мишке!»
А назад дороги уже не было. За спиной Светланы, как заградотряд, маячила грозная мамина фигура, потрясающая испорченным папиным желудком, набитым побрякушками и деньгами. Светка в ужасе смежила веки до радужных кругов и потрясла головой. Видение исчезло, а страх, нет.
Кто забыл поставить ЛАЙК!)
Уважаемые читатели ! Спасибо всем, кто проявил интерес к рассказу: оценивайте, делитесь прочитанным рассказом со своими друзьями и знакомыми ). Только от Вас зависит быть или не быть каналу
Для тех кто не читал предлагаю к прочтению рассказ