Розы — опасные цветы. Их аромат умеет прятать запах смерти.
Этому я научилась не в школе мадам де Ла Нэ, а при дворе — среди улыбок, комплиментов и благовоний, которыми душат грех. Там, где женщина может убить взглядом, — отрава всегда пахнет нежно.
Я не собиралась никого убивать. Я хотела, чтобы меня заметили.
— Запомни, дитя, — говорила мадам де Ла Нэ, поднося к свету пару розовых перчаток, — в нашем деле главное — не то, что ты делаешь, а как ты это делаешь. Любой поступок должен быть красив. Даже самый... сложный.
Я смеялась. Тогда мне казалось, что это просто урок из тех, что не касаются жизни. Но через три дня одна дама умерла — а на её запястьях были те самые перчатки.
После Анжера мне казалось, что всё складывается как надо. Я умела держать взгляд, молчать вовремя и говорить именно то, что хотят услышать. Умение не быть собой при дворе — главное из искусств, и я, признаться, освоила его лучше музыки и танцев.
Екатерина смотрела на меня с тем ленивым одобрением, от которого другие падали в обморок. Она не хвалила — просто кивала. Но я видела: заметила.
А быть замеченной королевой — это как попасть в солнечный луч… только позже понимаешь, что горишь.
В тот день она велела позвать меня лично. Не через мадам де Ла Нэ, не через камеристку — сама. Я вошла — и почувствовала, что пахнет ладаном и чем-то терпким, будто сушёными апельсиновыми корками. Екатерина сидела у окна, держала в руках свёрток из бархата.
— Вы оправдали доверие, — сказала она.
— Я просто исполнила поручение, Ваша Величе...
— Не притворяйтесь скромной. Скромность — это роскошь проигравших.
Она развернула бархат.
Там лежала пара розовых перчаток — почти детских, тонких, будто сшитых не для тепла, а для жеста. Свет свечи пробегал по ним, как по коже живой руки.
— Передадите этот подарок одной даме, — сказала Екатерина спокойно. — Мадам де Вален.
— Передать… просто так?
— Просто так. Мы ведь всегда всё делаем просто так.
Она улыбнулась.
И по этой улыбке я впервые поняла, почему мужчины при дворе молились не на Мадонну, а на Медичи.
Когда я вышла из покоев, мир казался лёгким, почти праздничным. Я не думала ни о ядах, ни о замыслах — я думала, что мне доверили секрет, настоящий, взрослый. Я — часть внутреннего круга.
О таком мечтают все фрейлины, а достигают единицы.
Мне даже показалось, что воздух пахнет сильнее — розами, вином, кожей перчаток, которые я держала в руках. Но теперь я знаю: то был запах миндаля.
И он преследует меня до сих пор.
Вечером в апартаментах мадам де Вален горел камин.
Комната утопала в персиковом свете и пахла грушевыми духами — густыми, как вино после исповеди.
Она была одной из тех женщин, чей возраст определяют не по лицу, а по уверенности. Глаза — цвета стали, губы — цвета лжи.
— Мадемуазель, — произнесла она, протягивая руку с кольцами, — говорят, вас теперь приближает сама Екатерина.
— Говорят, — ответила я.
— Удивительно, как быстро у нас всё меняется. Ещё вчера вы были тенью, а сегодня — ароматом.
Она рассмеялась, но смех был без радости, как у людей, привыкших говорить в присутствии слухов.
Я достала свёрток из сумочки — бархат, перевязанный серебряной лентой.
Всё внутри меня дрогнуло от гордости: я несла доверие самой Медичи, маленький знак её воли.
— От имени Её Величества, — сказала я, кланяясь. — В знак уважения.
Мадам де Вален подняла брови, чуть склонив голову, как кошка, решающая — укусить или понюхать.
— Перчатки?
— Да, — я улыбнулась. — Ей кажется, что этот оттенок вам подойдёт.
— Какая забота, — ответила она с насмешкой. — Екатерина всегда знает, какой цвет мне к лицу. Даже если это цвет крови.
Она развернула свёрток. Перчатки сверкнули в свете огня, розовые, почти невесомые, словно кожа ребёнка. На миг в комнате стало тише, даже лютня за спиной певчих будто замерла на одной ноте.
— Передайте королеве, что я тронута. И... что я больше не держу зла.
Я кивнула. Мне показалось, что всё это — простая дипломатия: обмен любезностями, улыбками, намёками. И только позже я вспомнила запах — лёгкий, сладковатый, будто розы вдруг начали пахнуть миндалём.
Ночью я не спала. Не потому что тревожно — просто слишком тихо. Комнаты Лувра умеют быть тише могил. Только пламя свечи потрескивало, будто шептало: «Ты всё сделала правильно».
Я сняла перчатки — свои, обычные — и вдруг заметила на пальцах слабый блеск, словно пудра или капля масла. Поднесла руку к лицу — пахло розами. И чем-то ещё.Сладковатым, едва уловимым, будто миндальным молоком, которое подают больным.
Я не придала значения.Просто вымыла руки. Трижды.
А утром двери распахнулись, и я сразу поняла — случилось что-то не из тех вещей, о которых не говорят вслух.
Мадам де Вален умерла ночью.
Врачи говорили — «приступ сердца». Женщины при дворе — «вина Екатерины».
А я молчала. Потому что узнала запах миндаля.
Слухи разошлись быстро, как парфюм по шелку. Никто не называл моего имени, но все знали. Я видела, как взгляд мадам де Ла Нэ скользнул по мне, как нож по льду — без слов, без упрёка. Только лёгкий кивок, будто отметила: да, испытание пройдено.
Я хотела спросить — «зачем?», но не спросила. Потому что в нашем деле вопросы — роскошь. А роскошь полагается только мёртвым.
Два дня спустя мадам де Ла Нэ позвала меня.
Комната пахла тем же ладаном, что и в тот вечер у королевы. Только теперь я знала — ладаном в Лувре прикрывают не молитвы, а решения.
— Не задавайте вопросов, — сказала она, не глядя на меня.
— Но я хочу понять, за что?
— За глупость. — Она подняла взгляд. — За то, что мадам де Вален перепутала границы между языком и властью. Болтливость — тоже яд. Екатерина не любит, когда яд не под её контролем.
Я кивнула.
Всё стало просто, как формула: королева посчитала нужным — значит, так надо. Но внутри что-то тихо хрустнуло, будто оборвалась тонкая нить, державшая меня при жизни.
— Вы справились, — добавила мадам де Ла Нэ, и её голос впервые прозвучал не как приказ, а как утешение. — Теперь вы знаете, что служить — значит уметь не плакать.
Она протянула мне новую пару перчаток. На этот раз — белые.
— Наденьте, — сказала. — На будущее.
Я надела. И почувствовала, что кожа под ними больше не моя.
С тех пор розы мне кажутся опасными. И когда я чувствую в воздухе запах миндаля — я горько улыбаюсь. Не от радости — а по памяти. Потому что у каждой из нас есть свой первый подарок, который оказался последним.
«Иногда вина не в том, что ты сделала, а в том, что поверила, будто всё ещё можешь быть доброй.»